Пластырь

Для человека с причудой «закалка» у Киришимы очень мягкие руки. Кацки отмечает это между делом, вернее, между перечислением всех матерных эпитетов, какие только подходят Деку, и попытками пнуть Киришиму по коленям. Прям-таки удивительно мягкие руки, думает он, и старательно уворачивается от смоченного в перекиси куска ваты. И одной такой мягкой рукой Киришима держит его за шею, чтобы не дёргался. Держит цепко и надёжно, не вырваться, но Кацки всё равно пытается. — Бро, ты ж сам ко мне припёрся побитый, — сетует Киришима и проходится-таки перекисью по ссадине на скуле. Кацки шипит не хуже перекиси и порывается укусить руку, которая его лечит. — Не-не-не, бро, мы так не договаривались! — Киришима смеётся и будто бы в отместку от души елозит ваткой по лицу. — Если я использую причуду — ты ж зубы поломаешь! Где ты видел героя без зубов? Не рыпайся так, дай хоть пластырь достану… Кацки мрачно сопит и почти не сопротивляется, когда Киришима зубами снимает бумажку с пластыря и криво, но от души налепляет ему на лицо, едва не заклеив глаз. Судя по уважительному присвистыванию Киришимы, некоторых ругательств он не знал. — А в медкрыло почему не обратился? — спрашивает Киришима минут двадцать спустя, когда почти весь Кацки тщательно протёрт перекисью, облеплен пластырем и частично забинтован. — Тебя б там на раз подлатали… — Вопросы будут, — кисло отвечает Кацки. Признаваться в том, что он довольно позорно продул Деку в бою, на который сам же его и вызвал, он явно не собирается. Говорить о том, что Деку согласился на бой только при условии «использовать силы на десять процентов максимум» — тоже. — Ага, зато мировой мужик Киришима Эйджиро не станет задавать лишних вопросов, а обслужит не хуже больнички! — Всё равно медсестра из тебя хреновая, — огрызается Кацки, просто чтобы не молчать. — Ни чулков, ни халата… Киришима на секунду задумывается, трёт подбородок, а затем скалится так довольно, что хочется предложить ему лимон. — Я не Исцеляющая Дева, но тоже могу поцеловать… — Ты мне ещё пошути — будет второй шрам на роже, — бурчит Кацки, сдирая с руки криво наклеенный пластырь. Мусорного ведра поблизости не обнаруживается, поэтому Кацки прилепляет пластырь прямо к одеялу Киришимы. — Как у двухцветки. — Не, бро, мне моя рожа и такой нравится, — отказывается Киришима и вдруг наклоняется близко-близко к лицу Кацки, лыбится, чтоб его, как распоследний придурок. — И тебе, кстати, тоже. Бро, что я вижу, ты смутился! Кацки бьёт головой в переносицу, совершенно не задумываясь, и уже секунду спустя скулит, свернувшись в клубок на кровати Киришимы, а тот, с явным трудом сдерживая смех, снова достаёт только убранную аптечку, чтобы обработать его расшибленный лоб. У Киришимы очень мягкие руки, но чудовищно твёрдая голова.