Так надо

Инахо затягивается, запрокидывая голову к ночному небу. Ни луны, ни звезд не видно уже который год. Только дым, тяжелый смог и отблески специальных прожекторов поверх плотного болота туч в той стороне, где располагается военная база. Впрочем, временами там же переливается и зарево полыхающего пламени - после очередной бомбежки. Остается только удивляться тому, как вражеские бомбардировщики до сих пор не задели деревушку, в которой он осел еще пять лет назад. Сень деревьев не кажется Инахо достаточно хорошим укрытием, однако выбирать не приходится. Куда уж ему, в его-то состоянии? Инахо тушит окурок о железные перила бокового крыльца. Сигареты удушливые и дешевые, но никотин для его организма уже давно превратился в необходимость. Инахо выкуривает сигарету перед каждым клиентом. Это помогает заглушить головную боль и унять ломоту в теле. Лучше, чем таблетки, которые швыряют его в бессознательное состояние. Лучше, чем приходить в себя после клиента и не помнить, откуда на локтях появилась новая россыпь синяков. Инахо предпочитает контролировать процесс. Он никогда не злится на людскую жестокость, потому что по себе знает, насколько сильно война может изуродовать, изменить или сломать людей. В воспоминаниях часто всплывает бледное лицо Юки, ее дрожащие пальцы, подносящие дуло пистолета к виску, ее искусанные губы, отчаянно шепчущие «прости, Инахо, я не могу», и резкий звук выстрела. Если кто-нибудь спросит его, где он закопал сестру, он не ответит. Не вспомнит, хотя немало часов просидел на грязной земле, зарывшись скрюченными пальцами во влажные после дождя комки глины и травы. - Инахо, детка, ты уже свободен? - тихий голос хозяйки прилетает из глубины широкого одноэтажного дома, в котором несколько бедно обставленных комнат. Инахо вглядывается в тусклую полоску света, видимую в щель приоткрытой двери, и замечает мужской силуэт, переминающийся с ноги на ногу в ожидании, неподалеку от хозяйского шаткого стола. Похоже, что заслуженный отдых снова откладывается на неопределенный срок. Ни Инко, ни Калм, ни тем более Нина сегодня уже не смогут принять клиентов - на их долю еще с раннего утра выпали чересчур изголодавшиеся солдаты. Инахо повезло больше. С утра он никого не заинтересовал, а к вечеру, завидев черную повязку поверх его пустой глазницы, военный офицер повел себя крайне сдержанно и аккуратно. Секс, при котором Инахо не испытывает боли, крайне редок. Он неспешно проходит внутрь деревянной приземистой постройки, чьи окна плотно занавешены шторами. Вся деревня знает, что пожилая хозяйка содержит бордель, пользующийся популярностью у солдат, но никто и слова не смеет сказать против. Солдаты, захаживающие в деревню, являются единственным источником новостей, сигарет и кое-каких денег, которые могут стать хоть каким-то подспорьем после окончания войны. Правда, Инахо сомневается, что военный конфликт утихнет в ближайшие пару-тройку лет. Первое, что ему бросается в глаза, как только он заходит в дом - это руки клиента. Настолько нервно они теребят край черной боксерки, не скрывающей острые плечи. Пальцы то и дело перебирают смятую ткань, сминая ее и разглаживая обратно. Молодой человек пытается вежливо улыбаться, но Инахо видит, что его губы дрожат, а глаза необычайно бирюзового цвета виновато мечутся из угла в угол, словно он желает выскочить из заведения сию же секунду, но что-то все же удерживает его на месте. Инахо убирает пачку сигарет в карман и кивает хозяйке. Это будет легко. За пять лет Инахо обслужил сотни таких же юнцов, как этот молодой человек. Инахо не то чтобы сторонится работы - в отличие от Инко, отказывающейся спать с женщинами, он берет любых клиентов - однако легкие деньги есть легкие деньги, их не сравнить с выматывающими ночами, побоями и попытками ярых унижений. Не потеряй Инахо сестру, возможно, он бы тоже рано или поздно сломался, как Окиске, повесившийся в комнате после визита остервенелого клиента. Но Инахо уже давно мертв внутри, и никакие слова и унижения не способны достичь его сердца. Его сердце не бьется. - За мной, - говорит Инахо, поймав взгляд клиента и не особо волнуясь о приказном тоне голоса. Молодой человек не покинет бордель без того, за чем пришел. Это видно по тому, как горбятся его плечи. Он здесь не чтобы утолять голод тела, и не чтобы выплескивать злость, и даже не чтобы учиться сексу, как делают некоторые новички, подстегиваемые более опытными товарищами. Как это ни странно, Инахо прекрасно видит, что он пришел в бордель, чтобы убедить себя, что в этом мире еще осталось хоть что-то, ради чего стоит жить. Инахо знает, что ни Калм, ни Нина, ни Инко, ни другие шлюхи никогда не заморачиваются, не раздумывают, какой ответ дать клиенту. Для них секс - это секс, вынужденная работа, которая кормит и поит их после тех ранений, что не позволили им продолжить службу в армии. Они полны злобы и горечи, и это не беспочвенно. Инко никогда не сможет иметь детей и нормально двигать правой рукой, Нина будет вечно вынуждена прятать страшные ожоги на своей спине и хромать на одну ногу, а у Калма и вовсе в любой момент могут отказать легкие. Пустая глазница Инахо, сужающая обзор, да частые головные боли едва ли можно считать серьезными травмами на фоне чужих потерь. Тем не менее, это стоило ему службы, и теперь он вынужден выживать, а выживание совершенно не предполагает под собой внимание к чужим душевным ранам. Инахо знает, что это так, но, глядя на растерянные бирюзовые глаза, полные плохо скрываемого страха, не может позволить себе превратить эту ночь в кладбище чужих надежд. Он слишком редко видит жизнь в глазах клиентов, чтобы безжалостно давить последние крохи человечности - и в себе, и в посторонней душе. Не после того, как Юки отказала ему в этой роскоши. Сестру Инахо смог понять и простить. Потеряв ребенка и пройдя через ад, она просто не могла по-другому. А вот простить себя? Сможет ли? В узкой душной комнате темно. Постельное белье разворочено после визита предыдущего клиента, но это не заботит ни хозяйку, ни Инахо. Иногда Инахо за день обслуживает больше десяти клиентов - чистого белья не напасешься. Правда, в чемодане под кроватью лежит запасная простыня на случай, если он зальет кровью постель. На пододвинутом к кровати стуле мерцает распечатанная упаковка презервативов. Единственное условие, которое Инахо ставит для неизвестных любовников - это использование презерватива. И дело даже не в том, что он боится подхватить какую-нибудь болячку - после смерти Юки и потери глаза, обыкновенные венерические болячки кажутся смехотворными - а в том, что вымывать чужую сперму из собственного тела нельзя назвать приятным занятием. Руки клиента сильно дрожат. Прикусывая губу, он пытается расстегнуть ремень, удерживающий мешковатые штаны, но пальцы глупо соскальзывают, из-за чего стыд покрывает щеки краской. Инахо едва не вспоминает, как это - улыбаться. Он закрывает дверь, ведущую в коридор, включает ночник, жмущийся к непрозрачной оранжевой занавеске на подоконнике, и подходит к молодому человеку вплотную. Чужие ладони на ощупь холодны, Инахо неторопливо растирает запястья и пальцы, разгоняя приток крови. - Как тебя зовут? - Инахо редко интересуется именами клиентов. К чему ему бесполезная информация? Но сегодня он хочет сделать исключение, потому что чувствует - так надо. - С-Слейн, - тихий голос клиента отзывается внутри воспоминаниями об уютном шуршании волн, набегающих на берег моря, куда Юки любила водить Инахо в детстве. Инахо медленно выпутывает боксерку из-под пояса брюк, невесомыми прикосновениями оглаживая открывающуюся взору бледную кожу. Слейн позволяет ему стянуть боксерку через голову, растрепанные прядки светлых волос забавно рассыпаются в разные стороны, и Инахо отбрасывает ненужный предмет одежды на пол у двери. Инахо опускает губы на выступающие ключицы и прослеживает их неспешными поцелуями, продолжая поглаживать бока и спину клиента. Слейн довольно вздыхает, чуть расслабляясь, но ему все еще не хватает мужества дотронуться до Инахо. Инахо это не смущает, он приникает щекой к острому плечу и прижимает губы к сгибу открытой шеи, посылая бежать по телу Слейна заметную стайку мурашек. Целовать не усеянную шрамами кожу непривычно. Даже молодчики, частенько захаживающие к Инахо развеяться, успевают обзавестись парочкой ярких шрамов. Инахо поднимает лицо, чтобы поймать взгляд бирюзовых глаз, но находит там то же, что и чуть раньше. Кровавое поле боя за оставшиеся крохи света. Ни стыд, ни смущение, ни неуверенность в собственном поступке не способны заглушить то отчаяние, что царит на дне завораживающих омутов. Инахо делает два шага назад и стягивает с себя рубашку и джинсы, вызывающе глядя на Слейна. Отступит, сбежит? Или останется - на свой страх и риск разочароваться? Инахо не некрасив, но сомневается, что его обыкновенное мужское тело, подпорченное худобой, витиеватыми шрамами и пустой глазницей, может привлечь мужчину, которому нужно нечто большее, чем механический секс. Инахо сам бы себя не привлек. Клиенты пользуются им, а не любят. - Ты н-не представился, - нервозность возвращается к Слейну, как только он остается один на один с кусачей прохладой комнаты. Инахо вынужден снова заключить его в осторожные объятия, но на этот раз он точно знает, что Слейн не уйдет. Уже мог бы - бывало так, что клиенту оказывалось достаточно одного взгляда на вялый член Инахо, чтобы покинуть комнату и отстоять очередь к Инко или Нине - но сегодняшний ночной гость, видимо, не трус. Впрочем, откуда на войне взяться отъявленным трусам, если за дезертирство собственные братья стреляют в спину, повинуясь приказам жестокого начальства? Инахо разбирается с застежкой надежного ремня, расстегивает металлическую пуговицу и тянет молнию штанов вниз. Слейн еще не возбужден, но это поправимо. Не обращая внимания на то, как чужие щеки вновь заливаются позорным румянцем, Инахо запускает руки под нижнее белье клиента, лаская ягодицы и дразня пальцами чувствительную кожу на внутренней стороне бедер. Из горла Слейна вскоре рвется полурык-полувздох, и Инахо приходит к выводу, что он на верном пути. Когда Инахо невесомо проводит рукой по еще незатвердевшему члену, Слейн вдруг тыкается подбородком в его щеку, чуть склоняя лицо - Инахо ниже клиента на полголовы. Инахо не совсем понимает, зачем это нужно Слейну, но не отказывает в поцелуе. Целуется он крайне редко, в большинстве случаев от него требуется лишь приподнять ягодицы и расслабиться, не мешая клиенту вбивать его в постель. Целоваться Слейн явно умеет еще хуже, чем держать Инахо в объятиях. Пока ладони пытаются неуверенно осесть на его бедрах, Инахо ведет в поцелуе, стараясь добиться ответных движений губ или языка, но Слейн просто продолжает тыкаться ртом в его губы, а потом резко отступает на шаг назад, выглядя донельзя раздосадованным на себя и закрывая руками полыхающее лицо. - Я… я никогда… Инахо озадаченно моргает, склоняя голову набок. Неужели клиент и правда думает, что его неопытность оставалась незаметной до этого момента? Инахо подхватывает с подоконника смазку и выливает небольшое количество на свою ладонь. Слейну следует расслабиться и перестать думать, иначе они так и не сдвинутся с мертвой точки. Возможно, было бы лучше прибегнуть к минету, но вероятность того, что клиент сбежит в испуге, слишком высока. Инахо толкает Слейна к стене, прижимается к нему обнаженным телом и тянет мешающиеся штаны вниз. Несколько поцелуев в чувствительную шею и плавного скольжения руки по члену оказывается достаточно, чтобы, наконец-то, зародить в госте интерес. Слейн начинает толкаться в его кулак, Инахо поглаживает выглядывающую из-под крайней плоти головку, чувствуя, как член в его руке наливается кровью и приобретает упругость. Чуть отстранившись, Инахо ведет за собой Слейна к постели, не разжимая хватки с заветной цели. Времени на стыд или смущение у клиента не остается, потому что малейшая заминка может привести к неприятным ощущениям. Свободной рукой Инахо натягивает одеяло поверх развороченной простыни, укладывается на кровать и тянет Слейна лечь поверх себя. Чужое возбуждение ластится к животу, Инахо опутывает коленями бедра клиента и успокаивающе проводит ладонями по плечам. Слейн неуверенно нависает над ним, опираясь на локти. Инахо выгибает спину, чтобы дотянуться до тюбика с дешевой смазкой. Откуда хозяйке удается доставать для шлюх презервативы и лубрикант, остается только гадать. В военное время с любыми товарами, предназначенными для комфорта и уюта, сложно. Позволив Слейну отодвинуться лишь на крошечное расстояние, Инахо дотягивается влажными пальцами до ягодиц и быстро подготавливает себя. Кадык Слейна, наблюдающего за ним, заметно дергается. Инахо еще раз смазывает чужой член и разводит бедра шире, коленом подталкивая непутевого гостя к действиям. Но Слейн не торопится, несмотря на желание. Он нерешительно опускает руки на грудь Инахо и проводит пальцами вдоль побледневшего шрама. Инахо уже давно не чувствителен к столь незамысловатым прикосновениям, но они не приносят ему негативных ощущений, поэтому он выжидающе молчит, рассматривая клиента. - Ты… ты же не возбужден, - выдавливает из себя Слейн, стыдливо опуская голову так, что челка закрывает виноватые глаза. Наивный, - думает Инахо. Он уже и не помнит, когда в последний раз на него накатывало настоящее возбуждение. Иногда, при определенной стимуляции, он кончает, но после оргазма его терзает настолько невыносимое чувство пустоты, что Инахо совершенно не испытывает радости по поводу разрядки. - Все в порядке, - заверяет клиента Инахо, но этого не достаточно. Упрямство в бирюзовых глазах побуждает Слейна попытаться ускользнуть, однако Инахо вовремя опутывает его спину руками, вскидывая бедра так, чтобы подразнить чужое желание. Слейн раздосадованно шипит, Инахо решает сменить тактику и успокаивает его неожиданным поцелуем. Губы проходятся по щеке, вызывая у клиента удивление. Инахо ловит чужой взгляд, надеясь, что повязка, закрывающая уродливый провал глазницы, не сбилась, и шепчет: - Верь мне. Слейн долго хмурится, но позволяет ладони Инахо пробраться к своему члену и направить себя внутрь. Инахо не ощущает ни боли, ни дискомфорта, когда их тела сливаются в одно целое - он слишком часто делает это, чтобы испытывать боль с неагрессивным партнером. Слейн стонет, по его коже разливается дрожь предвкушения. Инахо не торопит его, разрешая вжаться лбом в свое плечо и сполна насладиться неведомым жаром. Он гладит пальцами выступающие позвонки и концентрирует внимание на том, как светлые прядки мягко касаются подбородка. Слейн приподнимается, чтобы сделать первый толчок, Инахо ободряюще нежит его локти и плечи, открываясь ему навстречу. Он еще помнит свой первый секс: невыносимую грязь и вонь, гул смеющихся голосов, бесконечную боль и холодную гладь снега под ногами, когда его, избитого и использованного, словно ненужную зверушку, выводили на рассвете, чтобы пустить пулю в лоб. Инахо не знает, зачем судьба решила оставить его в живых после того дня. Может быть, чтобы как раз сегодня подарить надежду кому-то другому? Слейн, двигая бедрами, постоянно сбивается с ритма, тяжело дышит, кусая губы и сжимая пальцы на плечах Инахо. Его телу хорошо, но в его глазах все так же маячит бездна, уверяющая его в том, что это неправильно. Это нехорошо. Так не должно быть. Инахо подается ему навстречу, вдруг безжалостно смыкая зубы на не заклейменной войной коже, заставляя смотреть на себя. Заставляя увидеть себя. Инахо вкладывает в крепкие объятия все то, на что еще способен. Все, что осталось в нем. Все то, чего ему так не хватало, когда он стоял босиком на ледяной земле и отсчитывал минуты до смерти, пока его надзиратели, зевая и лениво переговариваясь после долгой ночи игрищ, решали, в чьи руки ляжет пистолет. Инахо не ждет, что Слейн поймет. Не ждет, что Слейн почувствует. Считая лихорадочные толчки, он не размыкает губ. Ничего не говорит. Но его тело прошивает дрожью, когда Слейн наваливается на него, и одна его рука вдруг находит ладонь Инахо, чтобы прижать ее к постели и намертво сплести пальцы. Инахо хватает ртом воздух, запрокидывая голову назад, и закрывает глаз. Не потому что его сковывает жар наслаждения, не потому что он стремится хотя бы визуально изобразить оргазм для клиента, не для того, чтобы подстегнуть Слейна скользнуть за сладостную черту - Слейн и так не продержится долго: взмокшие волосы липнут ко лбу, по спине струится пот, движения бедер становятся все быстрей и быстрей. А потому что последним, кто держал его вот так за руку, была Юки. Это были первые дни войны. Ему было еще тринадцать, по ночам в городе трубили учебные сирены, и Юки ложилась рядом и держала его за ладонь, чтобы им обоим было страшно чуточку меньше, чем всему остальному миру. Слейн толкается в него по инерции и стонет, спуская в Инахо все скопившееся напряжение. Инахо растерянно шевелится на постели, вдруг осознавая, что совершенно забыл про презерватив. Что ж. Сам виноват, самому и разгребать. Инахо выдыхает, когда Слейн устало перемещается чуть ниже и укладывает голову ему на живот. Слейн молчит, очевидно, пытаясь отдышаться, но вскоре тишину и сбивчивое дыхание нарушают тихие всхлипы. Инахо дотягивается одной рукой до чужой щеки и стирает набежавшие слезы, оставляя ладонь неторопливо перебирать шелковистые прядки волос. Он уже почти спит, когда тихий голос перекрывает свист гуляющего за окном ветра. - Ты так и не сказал мне свое имя. - Это не имеет значения. Спи, - отвечает Инахо, но в голове бьются совсем иные мысли. Спи, а утром, когда будешь уходить, возьми то, что я тебе отдал. Возьми это и дыши. Помни. Пусть не для меня, но для тебя в этом мире еще останутся крохи тепла. Забери их и живи. За меня, за тех, кто сдался, за тех, кто озлобился, за тех, кто забыл, и за тех, кто уже умер. И когда с рассветом за клиентом закрывается дверь, а на постели остаются лежать неловко смятые купюры, Инахо достает из пачки очередную сигарету и замирает на крыльце, провожая взглядом ровную спину. Слейн не оборачивается ни разу. На долю секунды Инахо кажется, что он провожает себя. *** Вторая зима со времени окончания войны встречает его в подворотне. Или он встречает ее в подворотне, приваливаясь спиной к холодной кирпичной стене дома и скользя вниз, на пушистый настил снега - тут уж с какой стороны посмотреть. Потрепанная годами куртка едва ли спасает от холода. Похоже, руку придется перетягивать ремнем, если он вообще хочет найти шприцем вену. Инахо устало смотрит на шуршащий пакет, приземлившийся рядом с ним. Что за дрянь ему намешал старый знакомый из борделя, Инахо и понятия не имеет, но сомневаться в ее действенности у него нет причин. В том году Калм ушел именно так, без лишнего шума и грязи и с улыбкой - наверняка, смотрел приятные грезы, пока тело умирало от неизвестной смеси наркотиков. Инахо не наркоман. У него нет пристрастий, помимо сигарет. А если уж по-честному, у него ничего нет. Его и самого то нет. Он кончился, еще когда бушевала война, а он продавал свое тело в захолустном борделе, представляя вполне логичным, что в один прекрасный день на голову наконец-то упадет бомба. Не упала, и тогда он перебрался в город и продолжил заниматься тем же, чем и во время войны. Никто не захотел брать его на работу без диплома, с увечьем и пометкой о вылете из армии, и проглядывающей сединой в волосах. Некоторое время он протянул, убирая улицы города, но потом наступила осень, и спать под открытым небом стало невозможно, зарядили дожди. По крайней мере, продавая свое тело, он оказался в состоянии заплатить за ночлег, сигареты и таблетки от ноющей головы. Конечно, в городе выбор шлюх для желающих куда шире, поэтому ему обычно достаются те клиенты, которые предпочитают жесткий секс. Инахо не возражает, но в последнее время усталость слишком часто дает о себе знать. Его тошнит по утрам, особенно после тех снов, в которых Юки улыбается ему, танцуя в белоснежном платье посреди террасы летнего домика. С каждым днем ему все труднее подниматься с постели. Стены пустой комнаты душат, собственное хриплое дыхание бьет по ушам. Больше всего Инахо не нравится смотреть на свое отражение в зеркале и понимать, что незаметно для себя плачет во сне. Инахо подвигает пакет ближе - с него хватит. Смерть давно уже заждалась его. Его исчезновение никому не принесет неудобств и никого не расстроит, так что он может позволить себе сделать то, от чего в испуге шарахаются другие. Инахо тянется к шприцу, но громкий визг тормозов заставляет его на секунду оторваться и бросить взгляд на прилегающую улицу. Ничего необычного он не видит, просто шофер лихо подгоняет машину к зданию напротив, из которого, живо переговариваясь, вываливается пестро разодетая толпа людей. То ли премьера нового фильма, то ли спектакля - миру нравится притворяться, что шрамы войны успели сойти навсегда. Инахо не знает, зачем разглядывает толпу. Возможно, подсознание стремится оттянуть смертельный исход, но, даже понимая это, он не может отвести взгляда от высокой фигуры в красном мундире. Статная осанка завораживает, аккуратные ряды медалей на груди и золотые нашивки, свидетельствующие о высоком военном титуле, подкупают, а ослепительно-красивое личико дамы, которую мужчина держит под руку, светится, будто солнышко. Бирюзовые глаза наблюдают за своей спутницей с должной лаской и вниманием. Хлопья снега, поддаваясь ветру, неторопливо ложатся на светлую макушку. Инахо чувствует, как что-то внутри болезненно обрывается, и неземная легкость охватывает продрогшее тело. Он подносит ладонь ко лбу и убирает налипшую на него взмокшую челку. Зубы дрожат от холода, пальцы слушаются его все меньше. Если он хочет осуществить свой план, то лучше поторопиться. Но когда Инахо вновь отнимает руку, то опять выглядывает на улицу, словно его взгляд тянет туда магнитом, и - замирает. Потому что это невозможно, но Слейн, находящийся по ту сторону дороги, вдруг оборачивается и смотрит прямо на него - в грязную подворотню, куда любят захаживать крысы, куда люди любят сваливать мусор, куда даже самая стойкая леди лишний раз не сунет нос. Инахо улыбается. Улыбается краешками губ. Улыбается впервые после того, как потерял Юки. Выжил - молодец. Счастлив - умница. Помнишь - хорошо, но всегда иди вперед. Иди и не оборачивайся. Так надо. Инахо ждет, что Слейн его поймет. Инахо ждет, что Слейн почувствует. Вместо слов - Инахо улыбается. Но, вопреки всему, Слейн срывается с места. Его не заботит то, что он задевает плечами других людей, не заботит то, что девушка озадаченно кричит ему вслед; он едва не спотыкается на заледенелом тротуаре, едва не попадает под колеса спешащей по дороге машины. Поскальзываясь на снегу, он, тяжело дыша, влетает из мира света и ярких огней и будущего в царство тьмы и грязного снега и прошлого. У Инахо встает ком в горле, когда Слейн, не щадя дорогой униформы, падает рядом с ним на колени. Инахо не знает, почему из мира вокруг исчезают все звуки. Он смотрит на то, как бирюзовые глаза наполняются слезами; он размыкает губы, чтобы сделать глоток воздуха, когда пальцы зарываются в его седые волосы; он боится шевельнуться, когда Слейн прижимает его лицо к своей груди и шепчет-шепчет-шепчет, срываясь на хрипы: - Я верну, я верну, я верну тебе все без остатка, поэтому, пожалуйста-пожалуйста, прошу… Инахо ничего не отвечает, но вжимается в чужую ладонь в волосах и жмурится, чувствуя, как медленно, безумно медленно, внутри него зарождается тепло. Оно скользит горячей волной по телу, выжигает пустоту и мерзость чужих меток, оно сбивает с ритма давно притихшее сердце. Он размыкает губы. Его зовут Инахо. Он скажет об этом Слейну. Сейчас.