Невидимая стена

В мире с зелёными красками, радужными масляными потоками по холсту, идущими от кончика с имбирным цветом кисти создается купольная невидимая стена, ограждающая забытого в природе мальчика с каштановыми волосами и глазами цвета кофейных зёрен, смотрящих подавно на всех с упрёком на жизнь, выработалась зависимость от молока и черничных сливок, что всегда находились под рукою с кружкой горячего ромашкового чая, изредка с ромом и бергамотом, распределённых по разным ящичкам в небольшом шкафчике по алфавиту. Кончики пальцев аккуратно обхватывают кружку с ароматным чаем, прогревающим тело полностью, а глаза невольно сами прикрываются от удовольствия, несмотря на слякоть и сырость снаружи, в мире за куполом, где из в стороны в сторону слонялись людишки с разноцветными зонтами, многие прикрывались газетой либо брезговали выйти под слёзы грозовых туч, проклиная треклятую погоду. Ухмылка не спадала с расслабленного лица парня, стоило только ему представить грустные гримасы тех, кому посчастливилось попасть под дождь. Это радует глаз. Это радовало именно его с тех самых пор, как он огородился невидимой стеной, воссоздав маленький дом и забыв обо всем, что гложило душу, изрядно её потрепав. Он даже позабыл своего ненавистно-любимого демона, который изо дня в день рвал и метал всё составляющее палаты, пока парень с мирным лицом пребывал в коме. Марко даже позабыл собственных родителей, лучшую и неунывающую Стар, потеряв свое истинное я. Исчез за пределами ночи. Марко ненавидел, пожалуй, значимость Тома и егообожемойпламеннойлюбви, в мире без потолка и любовных прививок, что ставились Купидонами без справки о побочных явлениях, разве что они позабыли подписать «будете посмертно страдать». В мире, где сердце подобно камню, он ненавидел запах маслин, оливок и какао, впервые употребленное в напиток у демона вследствие закрепившимся клеймом на груди, искушая вновь и вновь попробовать дар богов, оставляя на языке горьковатое послевкусие. Марко хмурился, но крепче сжимал пальцами волосы демона, в то время как Том покрывал поцелуями нежную кожицу на шее, прикусывая, заставляя издать томный вздох. После таких вечеров Диаз чувствовал себя полностью опустошённым, будто кукла без души с красивой оболочкой. Он вроде живёт и растёт каждый божий день, а вроде одной ногой стоит за границей живых. Он же не умер? Да, он не умер! Просто… Просто всё так запутано, что хочется осесть на полу и рвать волосы с криками. В мире, где не существовало идиллии, он ненавидел йогурты с кусками банана и звучание имени этого паршивого демона, которого прежде не мог выносить и дня, мечтая посадить его в катапульту и запустить в космос, желательно куда подальше от Земли, чтоб не видеть его вновь, не пускать его в свою голову с лабиринтами и вишней стоящей мирно по углам от стен, потому что слишком опасался за сохранность. Он не видел смысла ни в едином своём прожитом зазря дне, ошибки в огромных системах для жизни, проблемы в основе, в головной глубине. И так хотелось крикнуть Тому, мол, смотри на меня — я полный до краешков куб, замкнутый, не принимающий системы извне мальчишка. Я — глупое и пустое, спрашивай-не спрашивай советов, я нем, как рыба, и глух, смотри в мои беспомощные глаза и уноси ноги. Не верь в слова мои убогие. Беги. И Марко прекрасно осознавал, что после таких слов с желчью демон сполна оторвётся над ним, поэтому не теряя времени он сбежал в свой заядлый мирок с непроходимым туманом, псевдосистемами и пухом, осевшим на ягодках спелой вишни, в надежде больше не увидеть гиблую реальность. На стареньком потрепанном с годами диванчике лежат стопками письма со стихами, которые по какой-то причине не были отправлены и пылились уже не первый год. Манера письма была проста, и куда примитивнее всех собрать и прочесть наконец-то вслух огрызки, взятые из мыслей и переведённые на белые листки пожелтевшие со временем по бокам и в середине, но тихим голосом он читал в пустоту, надеясь что его голос не утонет в этой мёртвой тишине редко перебиваемой треском брёвен в камине, тихим вздохом или летней капелью, выбивающей свой ритм по крыше, рисуя прозрачной водой на окнах непонятные узоры. А в последнее время стал ощущать чье-то присутствие у себя за спиной. Это нечто прожигало затылок, а стоило обернуться, встречала лишь деревянная стена и стеллажи с дверью из комнаты. И если первоначально это можно было списать на плод воображения, то сейчас это уже не идёт ни в какие ворота. Ощущать непонятный шёпот и дыхание прожигающее затылок — не самое приятное чувство. И Марко бы принял факт превращения в писателя-отшельника-безумца, у которого за всю его долгую и не очень приятную жизнь не набралось и одного человека, увлекающегося его рассказами, поэтому непризнанному гению остается лишь скитаться по разным мирам в надежде узреть то небывалое чувство счастья. А знаете, как Марко хотел заполучить Панацею, словно эликсир от кошмарных снов, то что скрывается за их красочной альтернативной реальностью, запутывая неумелого человека в свои серебряные, не матовые колючие нити, опутав полностью человеческое тело. Какая она, реальность? Неужели в ней мы были лишь фикцией, иллюзорной проекцией в чужой жизни, и каждая последующая модель нас не была похожа на предыдущую. Так же как и наша планета Земля не похожа на себя спустя минуту, секунду, так и Диаз менялся, пересекая меридианы тысячи миров одновременно, но не оставаясь ни в каком навсегда. Даже этот мирок в скором времени надоест ему, он запишет новый мир, гораздо лучше того старого. Это как смысл жизни — менять всё и меняться самому, пытаясь убежать от прошлого, но увы, прошлое давно напало на его след и идет по пятам, раздирая пятки в кровь своими острыми зубами в форме ножей. Мягкая поверхность дивана с тряпичной накидкой, что служила платком для слёз, поглощала в себя плоть, вовлекая в бесконечный круг перерождений и смерти, высасывала силы и ублажала уставшую душу, которой, в принципе, было по барабану что станет с телом, будет ли оно вечно гореть — оно наполнено гнилью, вперемешку с милым личиком красивого мальчика, ставшим по стечению обстоятельств социопатом и самым-прекрасным-царём в мечтах, цвета неба и листвы в начале осени, и конца последнего летного денька. В потустороннем мире он воссоздаст проекцию себя нового, чистого, научит его всему и отправит отдуваться за себя, дряхлого и никчёмного подобия улыбающегося человека. Когда лето заснет окончательно на пару с осенью, и зима начнет играть на струнах души, холод, который охватывает, заставит чувствовать себя, как дома. Весь мир написан одной рукой и сценарий тот же: создаёшь, разрываешь, выбрасываешь… Определённо нового и запрещённого нет, старьём кишат все вселенские луга, неопознанные для жизни планеты, спиральная дорога млечного пути, ведущая в сказку наяву с мелкой приправой одноразовых мыслей и чувств с добавлением прострации. Люди сочинили/сочиняют новые мифы, предания, продавая на рынках и аукционах души утопающих в забвении, в банке из-под малинового варенья, забыв забрать оплату, ждущую годами, на которую многие покупали «добро» и заставляли все свободные места в доме. И социопатный-мальчик-имя-которого-не-важно не понимал таких людей и их чрезвычайно ценное и важное барахло, которое можно достать на той же помойке в мусорном баке за бесплатно, не запихивая в чужие карманы заслуженные трудом и потом деньги, даже последующая голодовка в захламлённой квартире не остановит их от покупки дорогостоящей вещи, на которую в конечном итоге забьют, будто её не существовало и вовсе в мире. На светлых и весёлых парадах вдруг заиграет суицидальная музыка, созидая намёк совершить это. Провести идеально красную линию и ты в списках легальных психопатов, а мысли утопают в воображении чего-то совершенно фантастически нереального, что хочется захлебнуться прямо здесь, в холодной и неприветливой палате, но прежде походить по кромке льда созерцая самого себя со всех сторон, задумываясь о правильности своих намерений. Итого, вся храбрость растворяется в бешенстве, уныние плачет звуком бритвы, храбрость тоже обернулась против тебя. Ты один. Мистер-правильный-мальчик никогда не позволил бы себе такую отвратительно пахнущую смерть от собственных рук, хотя припоминая множество идеальных моментов, он отдергивал себя, идя по невидимому пути к нежеланному будущему и тому, кто его там ожидает, создавая идеального себя. Том, Том, Том — все мысли забиты им одним, раздрабливая мозг на части. Это настоящая болезнь, распространяющаяся эпидемия от одного единственного демона, сводящая с ума, и нет кнопки чтобы предотвратить этот ужас носящий файл «любовь». Праздник дождливой погоды закончен, пора заглушить мысли, что сковывали рассудок, рассекая мечом вдоль и поперёк, не давая передохнуть и дня. Опущенные веки, серое лицо, и снова всплывают призраки постели, желающие подпитаться чужой энергией, наслав мандраж на всех обитателей этого крохотного домишки. Марко крутится между «наплевать и отпустить» и «поддаться и плыть по течению обстоятельств», выбирая чуть позже второй вариант, записывая на листке почерком корявым, с закорючками, фразу: «Защити меня от того, что я хочу». Том был как осень, как зябкий ветер, забирающийся под куртку. Том являлся для того, чтоб взять и свести с ума своим «удачливым появлением» Марко, выбив из привычной колеи скучного бытия. Он как вихрь расставаний, встреч и вечных партий. Ставит в любой игре шах и мат, ухмыляясь проигрышу противника. И Марко нисколечко не удивился резкому приходу демона, успевшего с кем-то не один раз повздорить. Демон для парня был чем-то удерживающим одновременно в двух местах, чем-то вроде наркотических веществ, осевших в организме более года назад. Холодных пальцев касаются горячие губы, опаляя дыханием, а сердце трепещет, порхает, будто певчая птица в клетке, ждущая каждую ночь рассвет. Чертова улыбка появляется на лице, не поддаваясь контролю и считай, выигрыш в кармане у демона, покорителя женских сердец и грустного принца, отравившего его своими секретными снадобьями. Горячий язык касается кончика пальца, рука ненароком обводит контуры скул, таких пленяюще-сладких губ, пропитанных всеми вкусами ягод. Марко нравятся такие дождливые дни, где только они вдвоем, треск брёвен в камине, редкие капли, падающие на мокрую землю, голова мирно спящего демона на худых коленях. Он готов запоминать каждый такой момент, зарисовывая в памяти, а после и на листках, окруживших всю комнату, улыбаться бурчащему Тому и засыпать с ним в обнимку, заостряя сны чувствами проросли, не сорняком, а прекрасным букетом звёзд.