Счастье в твоей улыбке

      Из-за окончания школы и навалившихся проблем мы видимся ещё реже, чем раньше, хоть и тогда ты не особо часто со мной общался. Ты постоянно занят, у тебя есть дела поважнее. Я не виню тебя — ты влюблён, даже не в её красные очки, а в саму душу; в то, что она так похожа на тебя; вы понимаете, дополняете друг друга. В отличие от неё, я лишь тот, кто пообещал убить тебя, но не могу.       Я знаю, я дал слово, что избавлю тебя от вечных страданий, однако ты и сам понял, что это уже невозможно для меня? Убийство тебя равносильно самоубийству, хотя, когда я вижу твой возвышенно восхищённый взгляд на Курияму Мирай, чувствую, что и так умираю. Тихо, улыбаясь и ещё надеясь, что всё вернётся на свои места.       Не буду уставать приходить к тебе на помощь, пусть ты этого и не просишь. Я просто сам понимаю, что сейчас тебе нужна поддержка, ты ищешь её, эту опору, и именно Курияма стала для тебя важнейшим человеком. Чем же я недостоин? Что ещё должен пережить, чтобы ты заметил меня, искренне улыбнулся, как ей, или заплакал, открыв мне себя, свои чувства?       Я выворачиваюсь для тебя наизнанку, готов показать всё: и боль, и радость, и одиночество; тебе всё равно это никогда не станет интересно. Лишь осуждение в глазах, когда я грею свои руки на твоей талии. Я просто тоже ищу поддержку, мне тоже нужна опора, я пытаюсь согреть свою душу этим прикосновением, но ты всегда мгновенно уходишь, не желая со мной говорить.       Я не могу тебя защищать, если ты отталкиваешь меня, понимаешь? Ты не даёшь исполнить своё обещание; «проклятая кровь» прекрасно сочетается с ханъё. Я могу ставить барьер, но он не спасёт меня от того, что ты берёшь её за руку, и вы вместе улыбаетесь сквозь слёзы, признаваясь друг другу в любви. Снова и снова. Я просто застрял в этом водовороте, бесконечном цикле кошмара, без надежды на спасение.       Но я буду улыбаться, когда ты смотришь на меня, потому что не могу сломаться у тебя на глазах. Руки действительно мёрзнут — я не чувствую пальцев, — но ты не хочешь дать мне прикоснуться к себе. Всего лишь погреться, попытаться понять, как выбраться из этого ужаса. Как же хочется проснуться и узнать, что твоей Мирай просто нет и никогда не было.       Ты не понимаешь, даже если я говорю почти откровенно. Действуешь по зову сердца, чувств, эмоций? Обрёл счастье, находясь рядом с ней? Что тогда делать мне, если разум твердит дальше прикидываться фанатом своей сестры, но я так хочу коснуться тебя, твоей души, твоего мира? Пустил бы ли ты хоть на минуту? Нет, просто скинешь мои руки, тебя передёрнет, будто сейчас все очки на девушках исчезли, и попросишь больше так не делать.       Но лишь твоя талия для меня будет такой тёплой. Я сдерживал твоего ёму, был рядом, пытался помочь, но всё впустую! Понимаешь? Ты просто дышишь ей, одно лишь напоминание — и буря воспоминаний проносится перед глазами, которые тотчас же загораются этим чувством. Этой любовью, которая просто постепенно убивает меня, раздирает изнутри, съедает живьём, доставляя почти физическую боль. Она невыносима.       Снова встречаемся на крыше. Что я тут делаю? Действительно… Видимо, просто решил предаться ностальгии и тем искромётным секундам, когда я имел право коснуться тебя и почувствовать твоё тепло. Даже не хочешь повернуться ко мне. Как же больно, но я лишь усмехаюсь и снова бросаю едкий комментарий, стараясь не скривиться от очередного удара. Нет, я не плачу, да и не буду; душа кричит, бьётся в бессильной истерике, понимая, что ничего не может исправить.       Ты больше не посмотришь мне в глаза, не дашь прикоснуться к тебе и при этом остаёшься спокойным, счастливым и слегка взбудораженным. Предлагаешь всё забыть? Знаешь, Акки, я бы, может, и с радостью, но даже если смог бы забыть тебя, то шрамы будут постоянно напоминать, что я не смог. Я не убил тебя и не остановил — я оказался бесполезным, а она в одно мгновение успокоила и вернула тебя к состоянию человека.       Я завидую? Да; ты сам касаешься её; смотришь в глаза, через очки, не замечая бликов солнца на линзах; открываешь свой мир для неё; становишься одним целым с ней, её историей. Но зависть — это не совсем то слово, каким бы я хотел описать своё ощущение. Скорее, это душераздирающая ревность.       Сейчас, стоя на бетонной крыше, ощущая леденящий всё оставшееся во мне холод, чувствуя прикосновения обволакивающего прохладного ветра, желая засунуть руки в карманы, потому что пальцы щиплет от мороза, я улыбаюсь. Через силу. Через подступившие как никогда слёзы, через самого себя. Ты всё же смотришь на мои попытки скрыть всё за жалким подрагиванием губ, растянутых в подобии улыбки, отвечаешь коротким и последним взглядом.       Наверняка я выгляжу достаточно жалко, чтобы ты удостоверился, что я не смогу тебя защитить; весёлое и твёрдое «до встречи, Хирооми»; тихое, читаемое лишь по губам «прощай», — и ты шагаешь по лестнице, зная, что я не смею перечить. Ты знаешь, что я не пойду следом, не стану останавливать, не буду лишать тебя твоего счастья.       Интересно, ты когда-нибудь поймёшь, что моё счастье столько времени было заключено в твоей искренней улыбке?..