Голос

      У Чуи хриплый голос и от пальцев пахнет сигаретами. Запах бумаги, табака, фильтра и пепла, запах дыма и гари, въевшийся в кожу до легкой желтизны.       Дазаю было плевать на это до определенного момента, а потом…       Потом он услышал, как меняется его голос. И каждый сеанс курения, кажется, менял тембр Накахары, прибавляя на йоту больше сексуальной хрипотцы и понижая до того, что любая попытка говорить тише казалась попыткой рыжего мафиози соблазнить всех вокруг.       А может, просто ему с каждым днем все больше сносило голову. Дазай уже не стал бы даже спорить с утверждением, что он помешан на напарнике.       И это было бы смешно, если бы не было так больно видеть чужие взгляды на нем. Ведь Чуя был сексуален от начищенных ботинок и до утянутой черными брюками задницы, от краев заправленной рубашки и до ленты-ошейника на горле, которая, если верить глазам, скользила куда-то вниз по телу. И даже блядско-рыжие его кудри, прикрытые шляпой, которые хотелось дернуть, сгрести в кулак — Осаму как с цепи срывался, стоило кому подойти и сделать комплимент его напарнику.       Однако чаще доставалось самому Накахаре, и Дазай иногда даже пытался извиниться. Но делал он это по-своему — банальщина вроде «извини» отдавала высокомерием и была противна.       Вместо этого он предпочитал обнимать сорвавшегося до края Накахару, возвращая того от точки невозврата. И, стерев с лица кровь мягким рукавом пальто, целовал; минуту или две он всегда мог себе позволить — Чуе требовалось время прийти в себя. Дазаю просто требовалось время.       И длилось бы оно так, длилось долго. Но Накахара рос. И приспосабливался.       Поцелуи становились все короче.       А потом настал момент, когда все круто изменилось. Вот Дазай еще целует слабого и беспомощного рыжего. А вот тот уже закидывает руки ему на шею и целует в ответ.       Дыхание перехватывает, и по телу разливается, покалывая в кончиках пальцев, нервное, болезненное, но мощное.       Возбуждение.       Помнит ли он, что было потом? Разумеется, помнит.       Спальня Двойного Черного огромна, мягкие кровати не сдвинуты, и они просто валятся на ближайшую от входа, закрыв дверь на замок.       Шляпа летит в дальний угол, падает, ударившись о стену, на пол. Тесная лента снимается с шеи — лишь бы не мешала целовать подрагивающее и гудящее от стонов горло.       Чую проще вытряхнуть из одежды, и Дазай не ленится — будто отказали тормоза, он почти срывает вещи, кидает их за спину и так до тех пор, пока распаленный, бесстыдно раскинувшийся на постели Накахара не притягивает его для нового поцелуя. Томный, возбужденный, с распухшими губами и встрепанными волосами. Прекрасный.       Рыжий аккуратен и неспешен в обнажении партнера, даже когда стонет и кусает в ответ губы. Чуя просто плохо контролирует ослабевшие, затрясшиеся пальцы, но это большой секрет.       Дазай никогда не снимает бинты, и даже его напарник не знает, что там. Приходится поверить, что лучше не снимать, и, сжавшись на кровати, согнув и разведя ноги, Чуя тихо умирает, ощущая, как палец входит.       Скользко, горячо, тесно.       И немножко больно.       Тягучая и неспешная процедура растяжки похожа на сладостно-садистскую пытку.       Дазай целует ему живот и будто дразнит, избегая самых нежных и распаленных зон. Рыжий алеет после тихого смешка, что он, оказывается, натуральный рыжий, и стискивает коленями чужую шею, сгорая от стыда.       Осаму со смехом делает вид, что задыхается, и давит на простату. Удовольствие какое-то противоестественное, но опомниться Чуе уже не дают. До третьего пальца, до самой постыдной разрядки у него нет ни шанса не извиваться, не стонать и не испытывать самое натуральное счастье.       Счастье это стекает каплями спермы и пота, разливается в воздухе мускусным запахом секса и терпкого одеколона. Чуя ощущает блаженство, даже помня, что это лишь самое начало.       Лодыжку целуют и отводят назад, за плечо. Бедра гладят. Скользкая головка размазывает горячую смазку.       Накахара из-под ресниц смотрит, как Дазай устраивается.       А потом внутрь толкается крупная головка, и Чуя выгибается на постели, сгребая простынь в горсти, царапая короткими ногтями. Хочется кусать и кричать, но получается только второе — низко, хрипло, рвано.       Дазай любит голос Чуи. Любит его стоны. Его крики. Его сорванный шепот. Но больше всего, больше всего любит свое имя, срывающееся с пухлых губ.       Он входит до конца. Морщинку на лбу разглаживает поцелуем и шепотом. Что он внутри. Полностью. Расслабься, трусишка, и прекрати давить ногами на плечи.       Жаль, что эту развратную позу, этот момент, этот запах, этого Чую нельзя сфотографировать на память.       Дазай смахивает пот с чужого лица, как стирал кровь. Наслаждается беспомощной дрожью ресниц, видом прикушенной зубками нижней губы. И двигается.       Двигается так, чтобы Чуя сладко и хрипло стонал.       Его Чуя.