blue lagoon

«Намджун классный», — говорит Хосок и чуть ли не за локоть тащит Юнги на какую-то закрытую андеграундную рэперскую тусовку, где, как он уверяет, ему понравится всё, особенно — Намджун. При слове «классный» Юнги представляется не иначе как опытный, крутой рэпер, написавший с десяток текстов, выпустивший, может быть, не один трек или микстейп, и вообще он, наверное, с ним даже говорить не захочет, не говоря уже о знакомстве. Юнги совсем не такой классный, каким ему кажется Намджун: он не похож на настоящего рэпера, тихо пишет биты у себя в квартире — даже не в студии, и тексты в дешевом блокноте из канцелярского. И до сегодняшней ночи главная проблема была в том, что он совершенно не умеет производить первое впечатление. Зато теперь он знает, кто делает это в разы хуже него. «Опытный, крутой рэпер» только что растолкал с десяток людей перед собой, расплескав на них половину коктейля, машет им с Хосоком рукой и одновременно пытается отпивать из стакана, когда образ, создаваемый Юнги в свой голове все эти дни, рассеивается за считанные секунды, оставляя после себя только облегчение. — И это Намджун? — Это — Намджун, — Хосок будто не понимает смятения друга, совершенно довольный своей идеей познакомить их, и даже не представляет, какие догадки Юнги строил все это время, включая и то, как он выглядит. Стоит признаться, Намджун — тот, что не из его головы — ужасно красивый. Хосок исчезает из поля видимости, не успевает Юнги даже сказать Намджуну что-то вроде «привет», и он уже чувствует подступающую колючим комком к горлу панику, потому что не знает, что сказать, не знает, что делать, даже смотреть в его сторону как-то боязно. Намджун поднимает свой уже наполовину пустой (не то чтобы Юнги когда-то был оптимистом) стакан, где ярко-голубой коктейль плещется и бьется о стеклянные стенки, и первое, что он говорит, даже не «как дела?» — Хочешь выпить? Юнги молча кивает, а сам думает, о господи, ему просто необходимо выпить. А еще выкурить две сигареты подряд. — Блядство. Кошелек дома забыл. — Я заплачу, — не задумываясь, Намджун отдает бармену купюру и подмигивает — «сдачу оставь себе». Почти неслышно Юнги шепчет «не стоило», но берет свой стакан, ныряя рукой в карман, и Намджун снова по взгляду понимает: подставляет открытую пачку с заранее приготовленной сигаретой, и опять, даже не спрашивая, дает огня. Хочется возразить, все объяснить, что он, Юнги, не такой, у него всегда есть кошелек и сигареты, но не скажет же он, что так волновался перед встречей, что переодел толстовку в последний момент. Он ненавидит чувствовать себя таким беспомощным и уязвимым, но сейчас ощущает себя беззащитным, даже когда просто стоит рядом с Намджуном: плечи чуть ли не в два раза шире, и сам он выше на треть головы — хоть от пуль за его спиной прячься. А потом они много говорят о рэпе и работе, Намджун дает ему слушать свои треки в наушниках, и Юнги не знает с чего пьянеет больше: голос Намджуна в наушниках приятно разливается в ушах мягким бархатом, и оказывает на него равноценный алкоголю эффект, и как дым проникает в легкие, как кровь впитывает алкоголь, так звучание его голоса проникает в самое сознание, и Юнги почти кроет. Намджун говорит много и быстро, но кажется всегда сдержанным и спокойным, интересно, внутри — такой же? Юнги снаружи тихий, с почти отсутствующим выражением лица, но на деле что-то в нём плещется и волнуется, как голубой коктейль в намджуновом стакане, и успокоиться никак не может. Он долго рассматривает сигарету в своих странно-узловатых пальцах и тут же внимательно смотрит за тем, как Намджун затягивается, находя какую-то особую эстетику даже в том, как он своими пальцами держит фильтр. Юнги, нет. Ему нужно выпить — еще; напиться, чтобы на завтра было хоть какое-то оправдание. И он готов поклясться, что Намджун чертов дьявол и умеет читать мысли, потому что опустошает свой стакан в этот же момент, и кивает на барную стойку. Юнги, нет. — Заплатишь? — Заключим сделку? — звучит, как будто Юнги в самом деле пришел на персональный прием к дьяволу, а потом думает, что так и есть. Взгляд у Намджуна темный, пугающе хитрый, а глаза блестят, точно маленькие услужливые чертята пускают там фейерверки при виде новой жертвы. — Душу продавать не буду. — Через пару стаканов ты будешь сам умолять меня об этом, — он выглядит все еще удивительно спокойным, каким-то непробиваемым — точно никакие пули сквозь него не пройдут. — Я плачу за выпивку — ты зовешь меня «папочкой». — Что? — Что? — О нет, ты же шутишь? — надежда все еще теплится в сердце Юнги, но Намджун выглядит абсолютно серьезно, и достает в этот момент купюру из кошелька, демонстративно кладя на барную стойку. Он ухмыляется так, что у Юнги по спине мурашки, а какие-либо сомнения отпадают тут же, а сам думает, что не сделает этого даже под дулом пистолета, и забирает свой коктейль. Нет, сделка с дьяволом куда безобиднее. Дьявол забирает твою душу, а не просит называть его папочкой. — Хочешь мои треки послушать? — предлагает вдруг Юнги, как будто буквально только что вспомнил, что он, вообще-то, тоже рэпер, а вовсе не для того, чтобы сменить тему. Юнги включает свое последнее и внимательно следит за выражением лица Намджуна, который кивает головой в такт битам и делает такое сложное лицо, что не понятно совершенно, какие впечатления вызывает у него трек. Он вынимает наушники, и Юнги ждет что-то вроде большой и развернутой критики, потому что тот собирается с мыслями так долго (пару секунд, но кажется, будто прошло не меньше пары часов точно), что ничего иного он и не ждет, а потом Намджун просто выдает: — Охуенно работаешь языком. — Но не лучше, чем ты, — говорит Юнги и думает отчего-то вовсе не про читку. — Я слышал, рэперы целуются хорошо, — чем дальше, тем больше на дно, а Намджун — камень на его шее, и Юнги прекрасно понимает, что уже уверенно чувствует это самое дно ногами. — Можем проверить. Брать на слабо, как будто тебе пятнадцать, прятаться в кабинке туалета, от людей, от музыки, целоваться — точно как подростки, мокро-неловко, пьяно и горячо, и то ли биты до боли в перепонках бьют, то ли сердце колотится так, что отдает в ушах. (Юнги приходится вставать на носочки, чтобы дотянуться до губ Намджуна) Намджун целуется так же, как читает рэп: грубовато и грязно, но блядски приятно, и в мыслях только «хочу еще». В какой-то момент Юнги начинает казаться, что он и правда готов продать (отдать) ему душу. Чужие пальцы сгребают волосы на его затылке в кулак, и он почти не стоит на ногах, зато у него стоит так, что хочется только выть и отчаянно льнуть ближе, точно уличный кот, приласканный теплыми руками. Поцелуи больше напоминают укусы, Юнги нарочно хочет — больнее, грубее, чтобы протрезветь, чтобы боль напоминала ему о реальности происходящего, но возбуждение и алкоголь заглушают. Юнги стыдно за то что хочется подчиняться и быть послушным, но Намджун по-другому не разрешает, все его движения буквально заставляют чувствовать себя беззащитным; его штормит и сносит, словно бурей, Намджун как специально до последнего тянет, оттягивая ворот толстовки и не отрываясь от шеи, а Юнги только рад голову откидывать и чуть ли не стонать от прикосновений, он хочет, чтобы Намджун снял с него эту чертову толстовку, чтобы тянул за волосы сильнее, готов просить вслух, и сам уже тянется руками к ширинке его джинсов, понимая, что у него срывает все предохранители, дрожащими пальцами дергает молнию и чуть ли не отдирает к херам пуговицу, но запускает руку за резинку и обхватывает член — горячий, твердый; и выдыхает как-то облегченно и тяжело одновременно. Они дышат жаром друг другу в губы, почти не соображая, что делают. Они слышат людей за дверью, но ни одному в голову даже не приходит мысль остановиться. — Намджун, — это все, что Юнги может из себя выжать, все, что может сказать, хоть без слов было бы понятно, но он почувствовал какую-то особую необходимость произнести его имя — впервые за вечер. Взяв в кулак волю и футболку Намджуна, он тянется к уху, накрывая губами вплотную, так, чтобы дыхание обжигало. — Please, fuck me, daddy.