The Science of Destruction

1 Коль в мысли сила, И жизнь, и свет, И там могила, Где мысли нет. Уильям Блейк Шерлок Холмс обладает множеством талантов, пожалуй, их даже слишком много, и человеческий разум попросту не предназначен для вмещения такого количества дарований: великолепная реакция, несравненная наблюдательность, гениальные аналитические способности, etc, etc… Как-то раз Джон Уотсон, смеясь, сказал своему другу, что, живи они несколько столетий назад, его сожгли бы на костре. Шерлок Холмс, разумеется, воспринял это как комплимент. Нет ничего более лестного для человека, идущего наперерез всему свету, чем мысль о том, что само его существование в глазах остальных — аномалия. (Она вовсе не рассеянная нянька, потерявшая на прогулке доверенного ей ребенка. Томление в ожидании возлюбленного? О, мой милый романтик, эта молодая особа всего лишь ищет свою собаку. Вы, как обычно, смотрите, но не видите. Бога ради, Уотсон, раскройте глаза, рыжая шерсть на подоле ее платья!) Холмс утверждает, что его «чердак» содержится в идеальном порядке. Все сведения кропотливо пронумерованы, скрупулезно обозначены, аккуратно расставлены по местам, подчиняясь лишь ему одному известным и понятным признакам классификации, где «хлороформ» соседствует не с годом своего изобретения или «холерой», а с «мясной лавкой Беккера, дело о зараженных свиньях». (Это ирландский сеттер. Обратите внимание на линию ее профиля и цвет волос. Так называемая народная мудрость в кои-то веки права, утверждая, что хозяева сходны внешностью со своими питомцами.) Джон Уотсон верит, что зараженные свиньи могут являться частью «идеального порядка». Что хлороформу уютно находиться на чердаке по соседству с мясной лавкой. Что скрупулезность и аккуратность — распространенные приметы таких добродетелей, как дисциплинированность и сила характера. Но иногда Уотсон задает себе вопросы, которые никогда не решился бы адресовать своему блестящему другу. Хотя бы потому, что Уотсону требуется спокойный ответ, а Холмс разговаривает либо восклицательными знаками, либо коматозным молчанием, вероятно, его организм отторгает любое состояние уравновешенности на клеточном уровне. (Собственно, словосочетание «народная мудрость» обладает сомнительной правомерностью. К черту околичности, скажу прямо, это глупейшее понятие! Массы лишены и подобия сознания. Народ не может обладать мудростью, как печень не способна выучить латынь, даже очень здоровая печень, ага, вот и сеттер! Ну, что я вам говорил? Полюбуйтесь, прелестнейшая картина воссоединения. Ей следовало бы купить поводок, иначе он снова убежит, почуяв суку в течке. Но нет, она не станет приобретать поводок, а предпочтет носиться по лужайке со встревоженным и расстроенным видом!) Возможно, Уотсон задал бы свои вопросы одному молодому врачу, практикующему в Вене, чью опубликованную недавно монографию проигнорировало все европейское сообщество психиатров. Проигнорировало показательно, словно жалкую писульку интеллектуального шарлатана, академики презрительно отвернули от нее свои авторитетные носы, и читательская аудитория послушным флюгером повернулась по тому же ветру. Несколько экземпляров «Die Traumdeutung» под застенчивой блекло-зеленоватой обложкой пылятся на полке любимого книжного магазинчика Уотсона на Броуд-стрит в Сохо, он приобрел один из них, предоставив остальные их сиротской участи. Доктора Уотсона привлекла занятная аналогия: его друг Шерлок Холмс создал искусство делать выводы, молодой австриец, похоже, изобрел науку сна, позволяющую проникнуть в глубины сознания и, что еще более интересно, в бездны подсознательной темноты. Возможно, начинающий теоретик психологии, пытающийся разобраться в том, что происходит с разумом, когда с его ворот снимают стражу, смог бы ответить Уотсону на тревожащие его вопросы. («Дорогой мистер Холмс, моя драгоценная болонка Фифи исчезла в парке во время прогулки. Молю вас найти ее!» Я получил это вдохновляющее послание на днях. В приписке дама, отправившая мне письмо, указала, что подозревает происки ирландцев. Да, осколки чашки, на которые вы наступили. И блюдце. И каминная полка. Всего пара выстрелов и несколько отвалившихся кусочков мрамора, не будьте занудой! Мне хватило недовольства миссис Хадсон. Я был зол по понятной причине. Фифи, Уотсон, «драгоценная болонка Фифи»! В следующий раз мне предложат отыскать загадочно исчезнувший утюг! «Дело о гладильной доске», как вам такое название для вашего нового рассказа?) Что происходит с разумом, с которого никогда не снимают стражу? И не способна ли дьявольская скрупулезность, идеально отлаженная механистичность сознания создавать некое подобие эффекта обратной тяги? Гете писал о том, что мышление его соотечественников немцев слишком упорядочено, и за безупречным фасадом рассудительности скрывается не только хаотичное движение, но и некая центробежная ярость, которая рано или поздно — предостерегает он — прорвется наружу, заставив мир содрогнуться в пароксизме ужаса. Дело в том — подозревает Уотсон — что мысль, посаженная на самую крепкую цепь, начинает скалить клыки. (Послушайте, пойдемте домой. Нет-нет, парк очень мил, но меня удручает та картина бестолковой человеческой суеты, которую я наблюдаю, и, знаете, они все просто напрашиваются на то, чтобы совершить преступление, поглядите-ка на эти бессмысленные лица, на размазанные черты и почти отсутствующие взгляды… Как знаток человеческой природы скажите, это и есть то, что называется счастьем?) Самое же главное, о чем хирург, распарывающий и штопающий ткани человеческого тела, хотел бы поговорить с невропатологом, расплетающим паутину снов, ища объяснений нашему поведению днем в том, что открывается по ночам: с чем связан тот факт, что самый великолепный, несравненный, гениальный разум, начищенный до ослепляющего блеска, разум-зеркало, на поверхности которого не найти ни пятнышка, ни скола, — почему именно этот разум так настойчиво и самоубийственно пожирает самого себя? 2 Раньше я принимал наркотики. Я и сейчас их принимаю. Но и раньше я их тоже принимал. Митч Хедберг (Помните опиумный притон на Эппер-Суондем-лейн? Мое расследование убийств в доме возле верфи святого Павла и похождения человека с рассеченной губой? Благодарю вас, мне известно ваше мнение по поводу опия, опасный яд, потухшие глаза, можете не повторять… А я знаю, вы мне не поверили! Когда я сказал, что употреблял эту субстанцию только для того, чтобы не выдать себя среди прочих курильщиков. Что ж, вы были не так уж неправы. Признаюсь, что после того случая я приобрел пузырек лауданума в бакалейной лавке.) С первых же минут знакомства, состоявшегося в морге при госпитале святого Варфоломея, Уотсон испытал потрясение, подобное тому, которое испытывает обычный человек при столкновении с яркими проявлениями буйного сумасшествия. Получив объяснения Холмса, любившего при случае приподнять покровы над разгадками своих ошеломительных выводов, Уотсон, не переставая восхищаться, не мог, тем не менее, не задуматься о толике безумия в методе своего друга. В конце концов, любая страсть это в той или иной степени — патология. (В бакалейной лавке, мой дорогой Уотсон! Девяносто процентов спирта и десять процентов опия. Всего десять процентов, однако, это именно то вещество, которое вы именуете «ядом». Вы можете приобрести его среди рыбных консервов и коробочек с перцем. Вы найдете бутылочку лауданума в каждом английском доме, хозяева которого могут позволить себе чай или дрова. Ваши коллеги прописывают его младенцам от кишечных колик. Все наши великосветские дамы обладают примечательным цветом лица, вы замечали? Его называют «утонченной бледностью», она разливается на коже благодаря этой очаровательной рубиновой жидкости, если принимать ее каждый день, треть рекомендованной докторами чайной ложки, ха-ха-ха! Никто не принимает треть чайной ложки, хотя в обществе не принято об этом говорить… Что? Разумеется, я не доводил своей дозы до шестнадцати унций, как Томас Де Квинси, я же не самоубийца.) Сейчас, спустя долгие годы, когда Уотсон превратился в патентованного переводчика с языка Шерлока Холмса на обычный человеческий язык, он мог бы сказать о нем, как Гертруда о Гамлете: «Безумен, как море и гроза, когда они о силе спорят». Быть может, такова оборотная сторона всякого великого разума. Сила, направленная на созидание, содержит в себе зерно самоуничтожения. (Бедняга Квинси с горечью вопрошает: «А известно ль вам, что сокращать дозы доставляет радость лишь до определенного предела, между тем как дальнейшие сокращения вызывают сильнейшие страдания?» Но я не любитель страданий, в отличие от скандального французского маркиза или нашего незадачливого англичанина-опиомана, живописующего все круги пройденного им ада. Вам известно, что я всегда держу употребление наркотических веществ под строжайшим контролем. «Держал», совершенно верно. Все это в прошлом, дорогой мой, в далеком прошлом… Я больше не нуждаюсь в искусственных стимуляторах.) По возвращении из парка Уотсон, улучив момент, украдкой проверяет содержимое ящиков стола Холмса. Он неплохо овладел методикой своего друга, поэтому с уверенностью может сказать, что футляр, отделанный потертой марокканской кожей, в котором хранятся шприц и резиновый жгут, давно не открывали. Стеклянный пузырек, прячущийся в самом уголке ящика под ворохами старых бумаг, почти пуст, на самом дне осталось несколько высохших рубиновых капель, теперь они приобрели оттенок запекшейся крови. Холмс не выбрасывает ни футляр, ни флакон. Возможно, он просто нуждается в напоминании о своих прежних пагубных привычках, подобным пятнам от едких кислот, въевшихся в кожу его рук, испещряющих длинные нервные пальцы, уродующих темными метками «утонченную бледность». Но, возможно, эти предметы — трещины на идеально начищенном до ослепляющего блеска зеркале. Дотрагиваясь до них, он ощущает микроскопические уколы зеркальной пыли и находит наслаждение в той слабой боли, что они причиняют. Сила воли позволяет ему воздерживаться от причинения вреда своему телу. «Беда в том, — думает Уотсон, — что он никогда не воспринимал ни свое, ни чье-либо тело всерьез». (Немедленно оставьте ваши медицинские замашки, я прекрасно себя чувствую. Просто великолепно. В жизни себя лучше не чувствовал. Иногда я немного завидую своему брату, его увлеченности политикой, вот уж где никогда не бывает скучно, ведь люди и дня не могут прожить без желания сигануть с обрыва всем человечеством сразу.) По полу рассыпаны скомканные газеты и разорванные в гневе письма. Несколько телеграмм пригвождены ножом к стене. Комната пропитана духом бессильной ярости, он сильнее, чем черные лакричные пары грязного притона на Эппер-Суондем-лейн, где Уотсон обнаружил своего друга в обличье сломленного старика, валяющегося на засаленных нарах с длинной тонкой трубкой в зубах. — Вы же не думаете, что я прибавил курение опиума к своим прочим слабостям? –осведомился Холмс, когда они очутились на улице. Его тон был легок и весел, глаза сверкали обычным мальчишеским азартом, охватывающим его на время расследования, их переменчивую светлую поверхность не туманила болотная муть от употребления наркотика, но руки на долю секунды сжались в кулаки, словно заранее готовясь ответить на оскорбление, нанесенное подобным предположением. Поистине, «но леди слишком бурно протестует!» — Я лишь удивился, увидев вас в этом месте, — уклончиво ответил ему Уотсон. А затем они уселись в кэб и помчались посреди глубокой ночи за город, чтобы расследовать дело об исчезновении верного супруга, любящего отца и добропорядочного гражданина, побеседовали с обеспокоенной супругой и отправились в отведенную им комнату, где Холмс не сомкнул глаз до рассвета, он мог не спать сутками, неделями, если его мучил неразрешенный вопрос, и доктор Джон Уотсон не знает большего удовольствия для Холмса, чем эти бессонные мучения, заставляющие его разум пылать в лихорадке. 3 И хоть на вас касторовые шляпы — Я вам скажу: вы можете любить! Джон Китс («Они с ума меня сведут». Помните Гамлета? Он ведь должен лишь притворяться сумасшедшим, но как хорошо это у него получается! Слишком хорошо… Мир Розенкранцев и Гильдестернов… И я скажу вам кое-что еще. Я сожалею о гибели Мориарти.) Новые бумажные клочки летят на ковер. — «Дорогой мистер Холмс, моя жена таинственно исчезает по вечерам представлений, которые дает театр Хэймаркет…» Таинственно, Уотсон, таинственно! Боже мой, какая удивительная, покрытая мраком тайна! Решительно невозможно догадаться, отчего дама исчезает во время выступлений красавца Уильяма Дона, экстравагантного баронета, пошедшего на сцену и вскружившего головы всем лондонским театралкам! И театралам, если верить моей бездомной агентуре, а ей всегда можно верить, проклятье, здесь не требуется знать мой метод дедукции, достаточно сложить два и два, почему они никогда не могут этого сделать, скажите мне, Уотсон, ради всего святого, ПОЧЕМУ?! Они отправляются ко сну, и доктор слышит, как громко хлопает дверь комнаты Холмса, и тот бьет по стенке кулаком, наказывая свое ни в чем неповинное тело за ту бурю, что разразилась в разуме. Чиркает спичка, и Уотсон почти чувствует дым черного крепкого табака, почти видит, как Холмс подносит трубку к своим искривленным в отвращении губам, раздувает тонко очерченные ноздри и сердито выдыхает. Как блестят, а затем тухнут его глаза по мере того, как погружается он в усталое безразличие курильщиков опиума, и как постепенно к нему приходит то же сонное оцепенение, но лишь самое поверхностное, за этой онемелой коркой по-прежнему бушует чудовищный ураган, жаждущий знаний, впечатлений и все новых экспериментов. Майкл Стэмфорд предупреждал его с самого начала: «Легко могу себе представить, что он вспрыснет своему другу небольшую дозу какого-нибудь новооткрытого растительного алкалоида, не по злобе, конечно, а просто из любопытства, чтобы иметь наглядное представление о его действии. Впрочем, надо отдать ему справедливость, я уверен, что он так же охотно сделает этот укол и себе». О, да, не существует того укола, который бы с превеликим удовольствием ни сделал бы себе Шерлок Холмс… Острейшая потребность в стимуляции не исчезла вместе с ампулами кокаина. Футляр и флакон из-под настойки опия по-прежнему хранятся в столе. Пятна, пятна на солнце, сколы на амальгаме, чернота, пожирающая огонь, и пламя, рассеивающее мрак, если бы только они ни были одним и тем же, одним и тем же… Холодный фонарный свет за окном пробирается сквозь темные шторы, впрыскивается под веки, и Джону Уотсону снится сорвавшийся с цепи пес, больше похожий на оборотня из старинных преданий, тоскливо и беспокойно воющий на полную луну, на слепое бельмо, проливающее на онемелую темноту мира свой равнодушный свет. Затем, словно обезумев от боли, существо издает ужасающий вой и срывается с места. Оно мчится вперед, туда, где горбится над пропастью вздыбленный хребет земли, обрубленный над пустотою обрыва. Они наблюдают за ним в отдалении, и, кажется, Уотсон спрашивает Холмса о чем-то. Тот улыбается своей удивительной улыбкой, быстрой, хлесткой и ломкой, словно ласковая пощечина. — Reculer pour mieux sauter, мой дорогой Уотсон. Французская «r» рассыпается горстью камней, сорвавшихся в пропасть. Отступить, чтобы лучше прыгнуть, сказал он. А потом — лишь падение, вечное падение, которое может превратиться однажды в полет, в преображение и воскрешение, и что-то изменится, Холмс перестанет оплакивать смерть Мориарти, но пока лишь луна обновляет шкуру, становясь цвета засохшей крови. Рубиновые тени чертят непонятные знаки на бледном лице, и в тишине слышно эхо поющих скал, гром водопада и тот звук, с которым тело разбивается об острые камни. Может быть, все-таки упали они оба, и другой, вернувшийся из мертвых, должен проводить половину своего срока в подземном царстве? — У меня нет склонности к мистицизму, — лениво откликается Холмс в ответ на его мысли. — Просто подумайте о камере обскура, — говорит он. — Обычное изображение корректируется нашим мозгом. Если же ваш разум это «темная комната», вы будете видеть все иначе, чем остальные. Очень резко, ярко и в перевернутом виде. Словно смотришь на вещи из другого измерения, догадывается Уотсон. В рациональности утверждения Холмса ему мнится, однако, намек на существование призрачного потустороннего мира и мифическую судьбу Прозерпины, и он хотел бы обладать тем гранатом, зернышки которого не позволят его другу забыть о земной жизни и помогут отыскать ему дорогу назад. Но Шерлок Холмс мог и никогда не знать этой дороги, быть может, весь его путь изначально — блуждание в темных отражениях вечностей, оттого привязанность к этому странному существу так же безумна и непостижима, как и он сам. Поэтому Уотсон отвечает своим обычным бодрым голосом, который припасает для пустых разговоров: «Вы, как всегда, правы, Холмс», а после сон размазывается, размазывается, размазывается и становится таким же бессмысленным, как счастливые лица людей в солнечном парке. Утром Холмс может посрамить мертвенной бледностью любую модную великосветскую даму. Он курит сигареты вместо завтрака и напряженно смотрит в окно вместо того, чтобы жить, вечное ожидание поселилось в нем, и нет никаких сомнений, что этот беспокойный гость никогда его не оставит. Уотсон ставит перед ним чашку чая. — Пейте! Предписание врача и просьба вашего друга. После этого — тарелка с едой и утомительные, долгие, бесполезные уговоры, плавающие в сизом дыму. Холмс упрямится, как непослушное дитя, и, похоже, всецело доволен тем, как возится с ним его вечная нянька. Посасывая сигарету, он кутается в свою апатию, словно в пеленки. У его эксперимента две очевидных нездоровых цели, одна из них — вывести Уотсона из себя. Вторая еще хуже. Уотсон поджимает губы. Цедит: — Мне иногда думается, что вы намеренно пытаетесь себя уморить. — Рад слышать, что вам думается хотя бы иногда, — едко откликается Холмс. Его все-таки удается заставить проглотить половину тоста с маслом, а затем — умыться, одеться и выйти из дома. Уотсон чувствует себя изможденным после этих геракловых трудов, ему вообще не следует заниматься подобными вещами, а нужно было догнать мисс Мэри Морстон и ошеломить ее предложением руки и сердца, которое — он уверен в этом — она бы приняла, сделав его счастливейшим из смертных. (это и есть то, что называется счастьем?) Ему следовало завести себе собственную жизнь, как заводят собаку, но сейчас об этом слишком поздно думать, дороги назад не существует, гранатовые зернышки просыпались из худых бледных пальцев и давно сгнили в каком-то ином измерении. Его единственное утешение в том, что они с Холмсом идут по этому пути вместе — рациональность и сумасшествие рука об руку, если бы только они ни были одним и тем же, одним и тем же… Холмс неуютно ежится от прохладного ветра и приподнимает воротник пальто резким и быстрым жестом. Сейчас пощечина — каждое движение этого человека. В сером лондонском солнце его бледность выглядит почти неестественной и единственно уместной. — Чудесный день, — замечает Уотсон своим голосом для разговоров, которых могло бы не быть. Его раны всегда ноют перед дождем, на сей раз он почувствовал тупую саднящую боль, едва проснувшись, когда рубиновая луна еще отражалась на изнанке его век (он подумал о том, что лауданум напоминает ему о смерти, ведь опиум делают с использованием известняка, того самого, которым присыпали захоронения погибших солдат в Индии, поэтому опиум для него ненавистнее морфия и кокаина, самых старых приятелей Холмса, они хотя бы не обладают тем трупным запахом войны, что тянется за Уотсоном всю жизнь). — Как славно, что мы с вами выбрались на прогулку, — беззаботно прибавляет он. — Свежий воздух пойдет вам на пользу. — Свежий воздух убивает меня, — бормочет Холмс в свой шарф. Раздражительно передергивает плечами. — И скажите на милость, где вы отыщете в Лондоне свежий воздух? Ветер усиливается, и через минуту распухшее небо лопается, обваливаясь на город библейским ливнем. Людской поток торопливо рассевается по домам и подворотням, а расторопные кэбмены подхватывают пассажиров, не желающих вымокнуть до нитки. Шерлок Холмс оглядывается на друга с насмешкой в заблестевших глазах. — Чудесный день? — восклицает он, пытаясь перекричать канонаду дождя. — Браво, мой дорогой Уотсон! Вы неподражаемы! Французские «r» пляшут на кончике его ожившего языка. — Но кто же мог знать, Холмс? — вздыхает доктор, сдавливая в кармане пальто кулак здоровой руки, чтобы не выдать боли в проснувшейся ране. — Кто же мог знать? Впервые за несколько недель Холмс смеется и свистом призывает кэбмена, лихо запрыгивая в пролетку. — Бейкер-стрит! — выкрикивает он тем приказным тоном, который появляется у него в те периоды, что он проводит на земле, а не в темном царстве летаргии. Наступил период восклицательных знаков. Он обязательно закончится, но все же, но все же… — Что вы застыли?! Садитесь, дорогой мой предсказатель. Поедемте скорее, я проголодался, потребуем от миссис Хадсон кулинарных чудес. Кстати, вы никогда не признавались мне, как относитесь к ее смелым экспериментам над блюдами кухни ваших предков? Вы не находите, что ее «куллен скинк» способен потрясти самое стойкое воображение? Копченая рыба! Вот это, клянусь Юпитером, копченая рыба, ха-ха-ха! Я не рассказывал вам об одном деле, распутать которое мне помог хаггис? Это случилось в небольшой деревушке под названием… Хриплый скрип колес, глуховатый цокот копыт по извилистому притоку каменной реки Лондона, серебристой от свежей влаги. Барабанная дробь дождя. Уотсон позволяет себе на миг опустить веки, прежде чем обернуться самым внимательным слушателем на свете. Домой… Они всегда возвращаются домой. Конец