Endorama

«Я гляжу в поднебесье Сидя в душной пельменной Я хочу быть как солнце А не серым как ветер…» Черный Обелиск, «Пельменная»

Сейчас меня упорно и судорожно тошнит в каком-то засранном общественном сортире. Вонь стоит просто зверская. Застоявшаяся моча, мумифицированное дерьмо и свежий блевонтин. Стылое, смрадное марево с разодранным пиксельным ободом. Намертво вгрызается в поры и заполняет носоглотку слипшимся выводком кольчатых червей. Вокруг – раздолбанные толчки и потрескавшиеся стены с жирным слоем кислотно-зеленой краски, точно плохо намазанное лицо стареющей шлюхи. На облезлых, стянутых квадратах плитки – облупившиеся росчерки граффити, наблюдение которых помогают чуть-чуть расслабиться и утихомирить пульсирующего долбодятла в висках. Неуклюже перекатываюсь на спину, цепляюсь шелушащимися пальцами за ощеренный остов бачка. Под моим обтрепанным, увесистым казаком, со вчерашнего дня заляпанным сгустками чьей-то крови протяжно хрустит пластиковый шприц. Наклоняюсь еще ближе опухшей рожей к унитазу, чей зев сочится бурым и вязким, пытаюсь потоком несуразных мыслей перебить гребанный запах. Замогильно-утробное лязганье доброй связки цепей и свинцовых клёпок отдается в голове долгим, надтреснутым эхом. Словно бы мои атрофированные мозги всю ночь плющили раскаленными молотами развеселые бесы в сернистых чертогах Ада. Кажется, внутренности слиплись и набухли, точно прорастающее семя в земле и вдобавок ужасно саднят. Наверное, жажда наспиртовать свои кишки и забыться до состояния рефлекторного анабиоза гораздо, гораздо сильнее меня. Ничто, никогда и вовек не изменится в Сером Городе. И я вместе с ним, как его невесомая, микроскопическая частица конвейерного дерьма. Для них – ничтожный уродец в растрескавшейся от времени чёрной коже, увешенный килограммами проржавших цепей, с огнистыми символами Ада на изодранной майке и потертой торбе, которые так сильно, до уретральной дрожи в ослабевших старческих коленках ужасают мирных мертвых обывателей Серого Города. Гуляя по зигзагам его монохромных, замызганных улиц я каждый раз чувствую себя долбанным лаборантом, сквозь атропиновое стекло наблюдающим за диковинным выводком мутагенных особей – термитов в их естественной среде обитания. За оболочкой этого каждого анти-живого трупика, который дышит, жрет, испражняется, яко бы чувствует и яко бы живет, медленно таща в хаотичное никуда свою высохшую изнутри, обтрепанную снаружи тушку кроется патологическая боязнь того, что они никогда не смогут понять. Ab exterioribus ad interiora. Ведь кому–то бог насильно впаивает мозги, а серое большинство уже от самого рождения лишено подобной, порой весьма спорной привилегии. Все они – трусливые, дрожащие мелкой желейной рябью враги за обшарпанными масками безумных рождественских кроликов. Отвернешься – и они начинают скалить свои сколотые, чухонно-желтые челюсти, медленно, на заскорузлых шатких ножках-растяжках приближаясь к тебе со спины. Мы же для них – аномально опасные зверюшки, сбежавшие прямиком из своих электрических клеток злополучного диспансера-зоопарка. Те, кто внушают страх одним своим внешним видом; отмороженные и бешеные выкидыши-выродки с содранными до мясных корней тормозами. Странные, одноногие мысли помогают расслабиться. Желудок сокращается рваными, перебитыми ритмами и наконец-то выплескивает наружу комковато-масличную жижу напополам с кровью, вызывая дыхательный спазм в прокуренных дочерна легких. Знаю, со стороны сейчас я выгляжу по-клоунски тупо. Подвисшее существо неопределенного пола во вздувшейся пыльными буграми старенькой косушке, с длиннющими всклокоченными патлами и серой, словно бы зацементированной кожей. Словно худая, обезвоженная марионетка, распятая на жерновах безликого мира. Одеревенело-тонкие руки вонзаются стены, на изъеденной подкорке – пяток, не более связанных мыслей. Как бы ни рухнуть зубами вниз. Не раскроить к чертовой матери свою челюсть о зассанную керамику. Убраться бы отсюда как можно скорее. Не заблевать плетьми липнущий к губам взмокший хаер. …Бесконечные жемчужные дорожки желанной нежной пудры тянутся по облупленной могильной плите невероятной радугой кайфа... Сквозь дряблый, пористый морок я осязаю и вижу их, пальцы-кости-спицы тянутся вперед, тянутся, тянутся, словно гуттаперчевые штифты… Это был кокаин или крепко берущий южноамериканский гашиш? Не важно. Теперь все это охереть-как-не-важно. А еще - канистры дешевого пива, измятые, пластиковые бутылки портвейна, медицинский спирт не самого последнего качества, нежными лапками-царапками согревающий горло в морозные вечера на Саут Гемпшире и что-то еще… Кажется, вчера было день рождения Кибер Хааса… Да. Мы гудели, как проклятые в окрестностях заброшенного кладбища неподалеку от запретной зоны в Кэббэт-Коув, горланили любимые песни под электроакустику Драга, упражнялись в стрельбе по алюминиевым банкам из именного револьвера Мауза… Мы отмечали дэрник Хааса и… И, кажется, я потеряла свою любимую зажигалку-череп!!… А еще там был один престарелый, вонючий алкаш. С обезображенными, бряцающими при каждом движении коленками и размякшим скелетным столбом, едва ли не на глазах рассыпающимся в галечный песок. Замотанный в бесформенный, пропитанный гноем саван. Усохшее, рябое лицо с бубонной россыпью раздавленных пузырей, пятно зараженного, угольно-черного рта и редкие клочья ржавой растительности на расслаивающихся скулах. Он остался валяться там, в обширной канаве за кладбищем, в куче сваленного мусора, обломанных трескучих веток и увядших, тошнотворно воняющих цветов. И при этом он почему-то меньше всего напоминал мне остывшее человеческое тело. Скорее – анорексичную, слегка подсушенную ветрами и временем мумию, чьи кости прилежно обмотаны заскорузлыми лохмотьями-бинтами. Отретушированная картинка из фото-учебника заядлого египтолога в миниатюре. С кровавой мочой и зияющими пролежнями на бедрах. Плешивому бомжаре с чернушной панорамой полусгнивших пеньков во рту нельзя было во всё горло вопить на небольшую компанию друзей-неформалов. Не следовало называть их вшивыми дьявольскими отродьями, дерьмом собачьим, а так же во всеуслышание упоминать, что он трахал их папочек-мамочек вместе взятых и в самых невозможных позах. Просто не надо было портить нам праздник. Безбрежный мир вакуолей и клеточного сока плывет перед глазами пунцово-зернистой сепией. Только бы не упасть. Только бы не упасть. Впиваюсь левой рукой в ребристый кусок водосточной трубы. Хорошо… Желудок девственно-пустой – хоть шаром бильярдным покати. Не видящий твердой пищи дня три, он вышвырнул из себя все праздничные токсины. Падший говорит, что у меня с рождения течет в венах спирт вместо густого и теплого кровотока. А значит – все хорошо. И совсем – совсем нестрашно. Ведь сегодня все боятся всех. Мысленно считаю до десяти крылатых черепушек-смайли и медленно выползаю вперед, словно подслеповатая рептилия с заплеванной, щербатой роговицей и поролоново-мягким, бледным брюшком. Рот – отвратная, раззявленная помойка. Тело трясется, точно кусок протухшей ветчины в консервной банке. … А вот и моя персональная манна небесная, она же - ржавый, одутловатый кран. Вода. Сияющие, жесткие капли полируют пальцы и горло. Вода имеет странный вкус. Вкус металла и боли, желудочного сока, чего–то пряного, острого и… Мысль так и не успевает отформатироваться до конца. Грубо вдавленная трехдюймовым гвоздем обратно в незаживающую корочку черепа. Полузадушенное, тоскливое карканье дверных петель. Уверенные шлепки чертовой пары ног по растресканной, обблеваной плитке. Словно в разбитом, наизнанку выпотрошенном Зазеркалье – все ближе, ближе и ближе. Ах, бедная потерянная, вдоль и поперек нашинкованная Алиса, где же ты умудрилась проебать свое шелковое сердце цвета винтажного бордо?... Кажется их четверо. Смешки – громкие, бухие, захлебывающиеся текучей слюной, скабрезные, во всю глотку. Зыбкой рябью расхлябанного дисторшена отражаются в бермудовых стенах моего сортира. Чертова флиппи-команда. Обрюзгшие, вытянутые, гротескные. Жестикулируют зажатыми в руках банками пива. Первым выступает вперед шатающийся из стороны в сторону скобо. Начисто бритый, блестящий красноватыми порами, как промежность нетронутой старлетки. Вжикает серебристой застежкой молнии, вываливает наружу потное достоинство. И звонко мочится в соседнюю раковину под довольное улюлюканье своих пьяных дружков. А я не могу так. Спина стягивается льдистой плутоновой дрожью. Стоять. Смотреть. Игнорировать. Да у меня никогда и не получалось. Их гребучие смешки-слюнки-ползунки давят на мозг титановой наковальней промышленного пресса. Одним махом выжимаю из себя все накопившееся за сутки. Просто беру и вонзаю свой кулак в закопченную вафлю-плитку. Откидываю влажные пряди со лба, безразлично играю чернично-алыми костяшками. Кроваво-черные змейки сползают вниз по стекловатному кулаку. Украшают пол идеальной художественной асимметрией. Полотном-мечтой любого упоротого в в щи мазюки - авангардиста. А вот теперь, кажется, меня заметили. Рвутся-лопаются прожженной резиной их пьяные смешки и смачный, громогласный мат. Несколько пар покрасневших, хищно суженых глаз устремляются в мой не так давно облюбованный уголок и буравят кости-мышцы-ткани насквозь. Быковатый скобо в клетчатой безрукавке на голое тело теперь явно не спешит засунуть свой детородный орган обратно. Вместо этого он всей своей мясистой, загорело-ржавой мордой расплывается в слащавой улыбочке. Трехслойный спагетти-подбородок возбужденно трясется. В пропотевших, рыхлых, словно бы резцом вырубленных в плоти складках - застывшие потеки грязи. На салистых островках туши – великое множество анархо-татуировок, корявых и обесцвеченных. В треугольном вороте будто бы насиликоненной груди мрачно синеет осунувшееся, размытое временем лицо Мэнсона, похожего на темно – голубую засушенную рыбу за решеткой-барбекю. На загнивающих венах, крепко перепаханных чёрнильными дорожками уколов мелькает паршиво набитый коловрат. Судя по татуировкам, степени «убитости» и отупевшей морде он из группировки радикалов. Черт. Это нехорошо. Очень нехорошо. Рядом с ним осоловело вертится туда-сюда подобострастная, носатая болонка. Длинный нескладный уродец в дурацкой женской панамке, с мелованно-бледной, лошадиной мордой, морковно-рыжими пятнами и кривыми копытами мифологического сатира. Уже на изготовке и довольно скалит в мою сторону мелкие, мышиные зубки. Вылитая находка для дерматолога. Третий – короткостриженный, лоснящийся черт в круглых, оззиосборнских очках с пробитыми стеклами, ловким поджарым телом и фекально-недельной небритостью. На раздувшейся стероидной грудине – спутанные заросли волос в приспущенном треугольнике синтетики и ярко-оранжевая майка с самопальным логотипом «Наркота - для народа». Последний бледно-серо-черный тип со своими жидкими, белесыми волосами и зеленовато - рахитной, как у полудохлой лягушки кожей напоминал собой переваренный в кипятке, хорошо препарированный овощ. Тяжело навалился сухощавым угловатым плечом на стену и устремил свои аутичные, пленочные глаза в пространство. Волосы - бесцветные и перекрашенные, точно половая тряпка; к тому же этот сукин сын явно сидит на игле уже парочку недель. И стадия его персональной ломки уже на носу. Если, конечно, не вспоминать еще о деревянном ящике... Смазливый пидор. Ну вот они и топают неспешно, вразвалочку. Топают ко мне, продолжая гаденько ухмыляться. Затемненные, мазутом очерченные контуры на окисленном фоне пробитых шрамами стен. Долбанные доктора чумы, неизвестно где похерившие свои длинноносые венецианские маски... ___________________ Ab exterioribus ad interiora (лат.) – «от внешнего к внутреннему»