Возвращаться — плохая примета

Утро было холодным и освежающим, он втягивал его обветренными губами и облизывал пересыхающие, сглатывал часто. Этим утром планировалось нечто грандиозное, для него самого — не для мира. Этим утром он хотел совершить в своей жизни хоть что-то стоящее, потому что раньше этим не занимался. Воздух выжигает из него жизнь. Он идёт и вспоминает Сокджина, его привычку прибираться, его привычку быть настоящей омегой. Это бы примерному семьянину подошло бы, такой хозяйственный и милый омега, просящий взамен только любовь трепетную и нежную, но Юнги был по нраву не таким, Юнги сам должен принимать. Юнги помнил всегда, что они с Сокджином не истинные, но так не хотел верить в это разделение. Он любил его сильно и искренне, нуждался в нём, отрицал такую для них судьбу. Мин действительно верил, что создаст с ним семью, которая, несмотря на свою неистинность и неправильность, будет крепкой и дружной, но он забыл про себя и свой темперамент – он просто не создан для такой семьи. Он шагает вдоль дороги и боится представить себе эту встречу. Он не знает, что будет говорить, не знает, что будет делать, но он так хочет его увидеть, что сделает всё для этого. Юнги заворачивает во дворы, прячась в высокий ворот осеннего пальто. Осень в этом году хорошая — прохладная и отдающая романтикой. Юнги любит. А ещё она настроена специально на него, в каком бы настроении он не находился. Ветер слегка бьёт по щекам, будто отгоняет, пытается отговорить от этой идеи, но когда Мин кого-то слушал? Взгляд выхватывает самого ухоженного и аккуратного мальчика с хорошими, безусловно, манерами. Он боится испачкать фирменный костюмчик, который, хоть и выглядит пафосно, но защищает от холода и пронизывающего ветра. Юнги слегка улыбается этому и немного неуверенно шагает к качелям, на которых сидит Чонгук. — Привет, малыш, — улыбается он, садится на корточки у качелей, хотел было взять его за руки, но вовремя одёрнул себя. — А я вас знаю? — говорит он тихо. Юнги не может сдержать улыбку, а ещё накатывающих слёз, но сдерживает порыв грусти. — Нет, — качает головой Мин. — Я знакомый твоего папы, мы виделись, когда ты был совсем ещё крохотным малюткой. Может, Сокджин упоминал обо мне? Я Юнги. — Папа говорил про вас, — кивает мальчик, держась маленькой ручкой за поручень, — как о невоспитанном и неблагодарном молодом человеке, требующем от жизни только похвалы и почёта. Юнги уверен, что Чонгук точно процитировал слова своего папы, потому что память у него хорошая, он в этом уверен стопроцентно. Он грустно опускает глаза, чуть вздыхая, но потом снова возвращается взглядом к мальчику. — Это частично правда, да, я не буду отрицать, но я сильно изменился, — Юнги хочет оправдаться и надеть хорошую личину, хочет выглядеть перед Чонгуком достойным, но в его чистых глазах ни тени презрения или издёвки, он говорит то, что сказал ему папа, а папа для него значит многое, только Чонгук ни в чём ещё полностью не уверен. А ещё Чонгук многого не знает. Он смотрит в его чистые глаза и понимает, что скоро дыхание потеряет, всё, что было у него и будет, потеряет, влага собирается, но Юнги отгоняет её так же быстро, он не хочет выглядеть слабым. — Я очень рад за вас, — улыбается мальчик, и Мин уверен, что это самая прекрасная улыбка на этом свете. — А давай на «ты»? — предлагает Юнги с улыбкой. — К тому же, ты же не против, если я тебя заберу? Мы прогуляемся с тобой, поедим мороженого, будем делать всё, что ты хочешь. — Я не знаю вас, мне сказали не идти с незнакомыми людьми, — качает головой Чонгук и почти сваливается с качели, но крепкие миновы руки ловко прижимают к себе. Запах — малина. Мальчик омега. Юнги готов разрыдаться тут же. — Ты знаешь меня, я уверен, что ты вспомнишь, — шепчет Мин. — Мы прогуляемся просто, совсем недолго. А потом вернёмся к твоему папе, — обещает он, крепко-крепко прижимая к себе мальчика. — Ну так что? — Хорошо, пошлите, — неуверенно кивает Чонгук после недолгой паузы. — Пошли, то есть, — улыбается. Они выходят из двора, Юнги предлагает ему свою руку, чтобы было безопаснее, и Чонгук охотно её принимает. Вдвоём шагают по тротуару и рассматривают витрины магазинов. Чонгук выхватывает взглядом пожарную машинку и вспоминает, что папа на этой неделе обещал её купить, если Чонгук принесёт домой две пятёрки по математике. — А хочешь, я сейчас тебе её куплю? — предлагает Юнги. — Но ведь я не заработал две пятёрки по математике, — отвечает ему мальчик. — Мы обязательно позанимаемся с тобой математикой, — обещает он. — Я могу тебе её купить, хочешь? Чонгук думает долго, ибо воспитание хорошее, правильное, но ничего с желанием поделать не может, и уже через несколько минут, когда Мин расплачивается на кассе, он выходит из магазина игрушек со светящимися глазами и машинкой в руках. Юнги в этот день выполняет все свои обещания, данные Чонгуку, хотя за всю жизнь таким честным не был. Он вспоминает, как Сокджин на восьмой неделе кричал, что устал от нытья Юнги и его вечных обещаний в пустоту. — Ничего уже не будет, Юнги! — срывает голос. — Никакого «долго и счастливо», не понимаешь? Мина от этого в дрожь даже бросает, но едва он зацепляется боковым зрением за такого счастливого Чонгука, как всё прошлое, причиняющее боль, отходит на дальний план и только мешается навязчивой идеей. Они заходят в кафе и заказывают мороженое, сладкие напитки, фирменное пирожное. — А мне нельзя столько сладкого, — дует щёки Чонгук. — Почему? — удивляется Юнги. — У меня кариес и ещё много странных болезней, которые повторяет папа, но я их не запоминаю. Я запомнил только кариес. Юнги больно от этого, он уже представляет сцену, как Сокджин и Чонгук сидят на кухне и запивают таблетку за таблеткой, ибо доктор прописал. Ибо иначе никак. Он удивляется этому, Сокджин вроде и следит за ним, но целый пакет «странных» болезней при Чонгуке всё же имеется. Они долго разговаривают: Чонгук рассказывает о повседневной жизни, о девочке из параллельного класса, что ему нравится, но он боится её брата; о недавнем приезде дедушки со стороны папы, он его до сих пор побаивается, ибо тот служил и строгих нравов, ему не важно, что Чонгук, по идее, омега. Юнги расспрашивает его об учёбе и с гордостью замечает, что Чонгук учится прилично, очень даже хорошо. Может лучше, конечно, если математику подтянет и корейский. — Ну, с корейским тебе точно должен помогать твой папа, — улыбается Юнги. — Это, как никак, фактически его профессия. А вот с математикой тебе серьёзно могу помочь я, это моя специальность. — Это как? — Я программист, и математика и другие её предметы для меня очень важны. Они тесно связаны. Программисты – это люди, которые разбираются в компьютерах и другой технике. Он бы и рад как-нибудь полегче объяснить, но разве он может? Только мальчик уже сам всё понял, согласно кивнув на слова Юнги. — А как компьютеры связаны с математикой? — Неразрывно связаны, — твёрдо говорит Мин. Он объясняет ему, как именно связаны, что есть в компьютерах и что стоит учить, если хочешь стать программистом. Чонгук будто впитывает в себя всю информацию, смотрит на него умными понимающими глазами. Потом они вместе решают его уроки, у Чонгука память хорошая, он помнит последнюю тему и примерно домашнее задание. Юнги хвалит его за успехи, потому что мальчик действительно продвинулся в этом. Они ещё немного сидят в кафе, а после идут играть в автоматы, где Чонгук показывает свою ловкость и хитрость. — Я люблю играть в футбол, — говорит Чонгук, когда обыгрывает Юнги в футболе в третий раз. — Ты, видно, хорошо умеешь в него играть, — улыбается Мин. — А я вот баскетбол люблю, в этом мне нет равных. — Не будь в этом так уверен, — хитро усмехается Чонгук. Только когда они встают в очередь на баскетбол и начинают партию, Чонгук жалеет даже о своих словах, потому что Мин его обыгрывает даже сильнее, чем он того в футболе. Чонгук разочарованно мычит. — Не расстраивайся, малыш, — успокаивающе гладит мужчина мальчика. — Зато в другом ты очень силён. И ты очень способный и талантливый, так что, если захочешь, сможешь и в баскетболе всех обогнать. — А я вот ещё на фортепиано играю, — вспоминает сразу Чонгук свои таланты. Юнги удивлённо восклицает, потому что сам хорошо играет, он учился в музыкальной школе девять лет. Они даже играют ансамблем простую пьесу Моцарта, которую Чонгук недавно выучил, только младший понимает, что Мин бессовестно импровизирует. — Ты мне соврал, ты говорил, что знаешь её! — кричит возмущённо мальчик. Юнги смеётся над Чонгуком по-доброму и признаётся, что эту пьесу играют в две руки, но ему так хотелось сыграть вместе с ним, что он не удержался. Чонгук даже признал миновы способности игры на фортепиано. — Вот уж спасибо, — улыбается Юнги. Потом они идут на прогулку по набережной и совсем не замечают времени, а между тем уже потемнело, солнце клонится к воде, очерчивая рябь светло-оранжевым тёплым светом, искрится на воде бликами. — Ты живёшь только с папой? — спрашивает Юнги. — Нет, ещё с отцом, конечно, — удивлённо отвечает Чонгук. — У каждого ребёнка должен быть отец, и у меня он самый удивительный в мире мужчина! Юнги вздрагивает немного и замечает, как глаза на ровном месте слезятся. Мин смаргивает подступающую влагу и продолжает слушать мальчика. — Он столько всего умеет. В математике он тоже хорошо разбирается, но сказал, что я сам должен её решить, что сам должен всё понять. Ещё ему хорошо даются естественные науки, языки. Ему всё легко даётся! Он очень любит папу и ревнует его ко всем. Ты плачешь? — Глаза от ветра слезятся. Юнги даже удивляется своей мастерской лжи, потому что Чонгук поверил, хотя дети всегда различают явную ложь. Когда они возвращаются уже далеко за вечер. Сокджин кричит во всю глотку во дворе, Намджун переговаривается с полицейскими. У Юнги в горле ком встаёт, но он сдерживает себя как может. Чонгук тут же подбегает к папе. — Где ты был? Ты хоть понимаешь, как я волновался? Да я чуть волосы на себе не рвал. Разве так я тебя воспитывал? Воспитание у Сокджина просто прекрасное, сразу бросается в глаза, но этому воспитанию чего-то не хватает. Юнги надеялся внести свою лепту. Намджун высматривает в темноту его хрупкую фигуру в плаще. — Я с Юнги-хёном гулял, — отвечает Чонгук, прижимаясь тесно к груди папы. — С кем? У Сокджина едва хватает слов, а Намджун вот уже надвигается прямо на него. Он очень грозно выглядит, Юнги выхватывает искрящуюся панику в глазах Чонгука, но успокаивающе улыбается ему, кивая головой. Он тоже движется прямо, намереваясь подойти к Чонгуку и пожелать ему спокойной ночи, но его руку перехватывает Намджун, останавливая. — Ты совсем все мозги растерял, да? — шипит он сквозь зубы. — Ты хоть видел состояние Джина? Ты хоть знаешь, что он пережил? Юнги бы очень хотел ответить ему: «А что я пережил, ты знаешь?», но не говорит, молчит перед ним красноречиво. — Тебе на всё плевать, — выплёвывает Ким. — И на Чонгука тебе плевать, так почему же ты всё ещё пытаешься? — Он мой сын. — Ты ему не отец! Намджуну не хватает громкости в голосе, чтобы показать серьёзность своих фраз, но Юнги всё понимает, он улыбается ему и намеревается подойти к Чонгуку, как и хотел, но Намджун снова встаёт на его пути. — Ты и близко к нему не подойдёшь, не смеешь, — шипит, скалится, будто своё защищает. — Не увидишь больше его никогда! — Ты променял меня на какого-то Намджуна, так оставь Чонгука! Он тоже мой сын, — Юнги плакать хочется навзрыд, потому что сейчас Сокджин, если честно, не так важен, важен свёрток в его руках – крохотное сердцебиение. — Ты сам всё испортил! — На мне только частичная вина! Мы… — Только скажи про «единое целое». Юнги рвать и метать хочется. Юнги плакать и кричать хочется, но он сдерживает себя, потому что хочет перед Чонгуком предстать сильным и независимым. — Чонгукки, — шепчет Юнги, протягивает к нему руку. Мальчик в руках Сокджина вырывается, хочется подбежать к хёну, Юнги видит, но папа не отпускает, бросает презрительные взгляды. — Пап, пусти, ты чего, — молит Чонгук. — Это же Юнги-хён! Пусти, папа! Намджун подходит к ним и обнимает, а Чонгук всё ещё вырывается. Он знает, что родителей увидит ещё, а с хёном он поговорить хочет подольше: с ним интересно, с ним приятно, Чонгук будто нашёл второго себя. — Папа! — кричит, а Юнги собирается влагу пальцами и вытирает о край бежевого пальто. — Хён! Хён! Ты тоже невероятный! Ты самый прекрасный! Юнги закрывает глаза, шепчет успокаивающие слова, чтобы держаться, открывает и кивает Чонгуку, снова улыбается. А Чонгук за этот день так привык к этой тёплой и всегда одобряющей улыбке, она будто говорила всё за него, даже никакие слова не нужны были. Юнги — улыбка, которую Чонгук хочет видеть. — Приходи ещё, хён! Завтра! — Сокджин уже к подъезду с ним в руках уходит, бьёт по рукам, потому что Чонгук всё ещё всем своим существом тянется к Мину. — Обязательно, Чонгукки, — громким шёпотом проговаривает Мин. — Только посмей, — шипит Нам в ответ и, отдавая полицейским какой-то жест, идёт вслед своему мужу с не своим сыном на его руках. Юнги идёт и вспоминает этот день до мельчайших подробностей. Ночь тепла и нежна, мягкий восточный ветер дует в спину, подгоняет будто. Он ловит его руками, улыбается, хотя в глазах ни намёка на улыбку. Внутри него всё ровно. У него спокойное отчаяние из горла вырывается нежной мелодией — колыбельной, — которую он имел счастье сочинить своему сыну. Он бы рад ему когда-нибудь ещё раз сыграть её Чонгуку. Он снова пытается поймать воздух, щупает его холодными пальцами, выдыхает, как если бы выдохнул свою жизнь. Он вернулся ради Чонгука, и он рад этим прекрасным часам, проведённым со своим сыном. Ветер шепчет ему на ухо, что это плохая примета, а Юнги только улыбается ему тепло и правильно, как если бы улыбался Чонгуку. Ночь тепла и нежна.