Точка отсчета - фонарь

Собирайте вещи, А то опоздаем на поезд. Из этой жизни.

Холодные капли разбивались об асфальт. Такой влажный, царапающий, шероховатый под пальцами. Дождь стекал по щекам. Руки дрожали, но не от прохладного ветра, гуляющего вокруг. Лезущего в нос. Противного, щекочущего. Но все равно уже не такого, как всегда. Томас открывает глаза. Томас щурится и снова их закрывает, пряча взгляд за веками и цветными мушками. Считает до десяти. Кофеин противопоказан. Сонливость под запретом. Странно, если учитывать, что бодрость — почти миф. Парень щупает мешки под глазами, пока на его дрожащих ресницах под светом фонаря, бьющего прямо в лицо, блестят капельки воды. Она затекла прямо в кожаные перчатки без пальцев. Томас стягивает их медленно, дергает сначала за один палец, потом за другой. Сбрасывает перчатку на землю, в сторону, раскинув руки, и шумно выдыхает, будто на это сил у него едва-едва хватило. Он не открывает глаза. Горло неприятно царапает, как иногда бывает после долгого сна. Непонятно, хочется выпить несколько бутылок воды, или же умереть. Томас чувствует, как дергается коленка правой ноги. — Ты погляди, какие потертые, — он буквально услышал улыбку. — Почти реликвия. Это насколько же тебе голову отшибло, что ты тут антиквариатом разбрасываешься? Качество замечательное. Давно покупал? — Отец подарил. — День рождения? Томас не открыл глаза, но на его блестящем то ли от пота, то ли от дождя лбу все равно пролегла глубокая морщинка. Он махнул рукой, словно попытался отбросить от себя вопрос, но на деле он лишь хотел выдавить из себя хоть слово. — Не помню. — На рождество? — Не помню, хватит спрашивать, — противный привкус во рту заставил его причмокнуть. — Не кипятись, — секундная пауза. Томас почти отключился. — У тебя штаны в хлам просто. Глаза распахнулись на автомате. Фонарь снова улыбнулся в лицо. Парень приподнялся на локтях и уставился на блондина, который сидел на корточках рядом с ним, потирая пальцами кожаные перчатки. Томас смотрел на незнакомца, а тот в свою очередь на него, при этом совсем не отвлекаясь от подробного изучения материала, из которого было сделано то, что он держал в руках. Холодная капля приземлилась прямо на нос. Томас моргнул. Этот фонарь оказался лишь одним из десятков других, бегущих вдоль шоссе. Только ему повезло сегодня с компанией. Другие могли развлекаться лишь одиночеством, пока он стоял, слабо покривившись в одну сторону и моргая двум вылупившимся друг на друга парням. — Штаны в хлам? — Сам посмотри, — блондин вскинул брови, пальцем ткнув на коленки Томаса. Тот не отвел взгляд в сторону. — Господи, что у тебя с лицом? — Я не спал пару суток, так что это все вполне предсказуемо, — вяло пробормотал брюнет. Потер лицо одной рукой, почувствовав, как заныли мышцы другой, покачнулся на бок и снова уперся в асфальт двумя локтями. Убрал запачканные кровью ладони. — Ты что, на лицо упал? — Что, прости? — Да ладно. Я шучу. Самое поганое — это испортить лицо. Будешь потом целую вечность с таким шататься. Или если тебя расплющит. Пожалуй, если расплющит, то похуже будет. Видал я одного парня, он… — У моего дяди все лицо в шрамах из-за такого способа получения экстрима. Надеюсь, что со мной не случится того же. — Но его же не хоронили в закрытом гробу? — парень скривил брови, задумавшись. Томас уставился в одну точку, пока блондин тыкал пальцем в его разодранные коленки, блестевшие красным через дыру на порванных джинсах. Парень цокнул языком. — Честно говоря, вообще не помню, что его хоронили. — Кремация? — Он за изнасилование сидит. — Тоже неплохо. Томас снова перевел взгляд на блондина, сидевшего рядом. Тот заметил это и тут же попытался выдавить из себя улыбку. Как ни странно, она получилась довольно искренней. Грязная куртка, словно парень успел вываляться в земле после дождя. Странное изогнутое тело. Острые коленки. Теребящие перчатку пальцы. Раз, два, три, пять… Семь пальцев. Господи, семь. А, нет, Томас просчитался. Восемь. Так уже лучше. Взлохмаченные светлые волосы. Кажется, у парня не было ботинка. А судя по форме его тела, так еще и пары ребер не доставало. Томас улыбнулся. Протянул руку. — Ньют, — блондин схватился за чужую ладонь и затряс, как в припадке, представляясь, после чего резко отбросил её и снова ухватился за перчатку, попытавшись растянуть темную кожу, из которой та была сделана. Все это время он не прекращал широко и чересчур добродушно улыбаться. Настолько добродушно, что это уже начинало выглядеть немного подозрительно. — Томас. — Томас. У тебя что-то с рукой, кажется, — он ткнул пальцем в парня и утер нос, громко шмыгнув. — Это лучевая кость? — Я пить хочу. — Перехочешь, — Ньют хохотнул. — Я уже недели три хочу. — Ну тогда ладно. Ад или Рай. Бог или Дьявол. Томас оглядывается. Реинкарнация. Вера строит башни. Реальность выбивает окна. Ньют чешет затылок. — Слушай, а сколько тебе лет? — вдруг спросил блондин с чересчур серьезным видом. Томас думал несколько секунд, совсем не стараясь, прежде чем вяло пожать плечами. Настолько вяло, что это вызвало разочарованный выдох собеседника. — Ты серьезно? — Более чем, — он замер, после чего как-то слишком отстраненно пробормотал: — Ньют, у тебя куртка грязная, кстати говоря. Он уставился на асфальт, блестящий от недавнего дождя. Его дырявили то тут, то там сверкающие лужи, едва отражавшие ночное небо. Томас переводил взгляд с одного мокрого пятна на другое. В одно из них продолжал пялиться фонарь. Томас уставился на белое пятно, когда Ньют вдруг привстал, опасно накренившись в одну сторону. Он положил руку на плечо брюнета, вдруг оказавшись слишком близко, и тот хорошо прочувствовал неприятное давление. Пару секунд спустя тот потянул его за собой наверх. Брюнет тяжело вздохнул, когда воротник сдавил его горло. Ноги заныли с новой силой, и ему пришлось ухватиться за Ньюта как следует, чтобы не свалиться. Он встряхнул джинсы и куртку сзади от приставучей грязи, стараясь не обращать внимание на то, что вся одежда была липкой. Парень оглянулся на темную лужу, в которой лежал. Ньют лишь печально уставился на него, давая несколько секунд на размышление, после чего потянул нового знакомого в сторону, схватив за предплечье. Тот даже не сопротивлялся, разве что старался переставлять ноги вовремя, чтобы не бухнуться обратно. В темной луже, ползущей за ним следами грязной подошвы, моргал фонарь. Провожал Томаса взглядом. — Здесь не так плохо, на самом деле. Даже уютно. Иногда люди проезжают, так что близко к дороге старайся не ходить. Им это не нравится. Кажется, мы просто не совсем понимаем друг друга… Томас снова вяло пожал плечами. Ньют повел его по шоссе. По следам темных полосок. Дождь пробивал на них капли на пару оттенков светлее. Ветер продувал парню голову. Он тяжело вздохнул, стараясь прибавить скорости, но сил пока мало на что хватало. Даже на то, чтобы говорить, казалось, энергии тоже нужно слишком много. Язык вдруг стал вялым и непослушным, а челюсть онемела от тяжести слов, которые хотелось сказать, но не получалось. — Тебе повезло, все вышло красиво, — вдруг раздался тихий голос справа. Томас только недоуменно глянул на блондина, а тот ухмыльнулся в ответ. — Ну, знаешь ли. У некоторых это случается из-за аллергии на пчел. Упал на нож. Вывалился с восьмого этажа, пока мыл окна. И не такое бывает. Но, опять же, фортуна на твоей стороне. Мысли, казалось, шли за Томасом по пятам. Он определенно чувствовал их присутствие, их тяжелый взгляд на себе, этот угрюмый вид. Но что-то подсказывало парню, что даже если он и обернется, то все равно ничего не увидит. — А что насчет твоего хобби? Ты хоть что-нибудь помнишь? — Ньют продолжал тянуть Томаса за собой, сжимая тонкими пальцами его руку. — У меня дома две папки. Коллекция марок, — вдруг промямлил брюнет. Он споткнулся на ровном месте, но крепкая хватка не дала ему даже покачнуться в сторону. Правил не так много. При падениях не выставлять конечности. Если удержать не получается - нужно отцепиться, сгруппировавшись, подобрав руки и ноги. — Марки? Марки это не то. Марки не подходят, но это тоже неплохо. Знавал я одного мужчину, у него эти марки были… — Штук пятнадцать заказных марок. Одну мне привезли с фронта родственники, — он говорил, перебивая Ньюта, но тот даже не думал останавливаться. Они шли и говорили одновременно, оба об одном и том же, но о разном в то же время. — Тысяча девятьсот двенадцатого года. С оленем… — Он все говорил «Марки! Марки, помоги собрать марки! Они сейчас улетят!». Забавный был. С усами. Длинными темными усами. Тебе бы такие не пошли. Он… — С оленем больше всего нравилась моей сестре. Это дорогая марка, но я подарил её сестре. Сестре подарил, — Томас моргнул, словно в один момент забыл все, что успел сказать. В какой-то момент ветер выдул торчавшие из кармана парня зеленые бумажки. Они поплыли по воздушному течению и резко свернули к огромному дереву, грозно возвысившемуся над дорогой. Лови дождевые капли, пока они еще капают на руки. Дождь когда-нибудь кончится. Томас думал, что после дождя обычно показывается радуга. Он был на все сто процентов уверен, что она покажется, когда его обувь промокнет насквозь. Обязательно покажется, и вот тогда он поймает её за хвост. Кто же знал, что дождь начнется ночью, и никакого солнца не будет. — А знаешь, чем я увлекался? — Ньют улыбнулся, после чего поднес руку Томаса к себе, поворачивая её ладонью вверх. Он смотрел на неё несколько секунд, прищурившись и прикусив губу. — Да, Томас. Тебе двадцать четыре. Глянь сюда, — он ткнул на одну из линий на грязной ладони парня. — Ты родился в Дентоне. Рост метр семьдесят один. Глаза карие. — Ты… — Погоди, карие? — Ньют нахмурился на секунду и свободной рукой сжал пальцами подбородок брюнета, поворачивая его лицом к фонарю. — Ах, да. Карие, я не сразу разглядел. Значит так, на какой линии я остановился? Вес. Твой вес… — Ты хочешь сказать, что все это прочитал по линиям на моей ладони? — брюнет вскинул брови. На его лице все еще было такое выражение, будто он только-только проснулся. — Нет, шучу, я нашел твои водительские права. А еще я на таро, кстати, гадал раньше. Томас выдернул свою ладонь из чужих рук, когда почувствовал холодное прикосновение. Он уставился на собственную фотографию, улыбающуюся ему с водительских прав. Остановился и принялся буравить её взглядом. Ньют сделал два или три шага, после чего развернулся и пошел обратно к парню. Тоже наклонился к фотографии, заслоняя свет. Томас убрал водительские права в карман. — А у меня была астма, — Ньют улыбнулся. — А у меня бессонница. — Хроническая? — Пожизненная, — Томас прокашлялся, словно обращая внимания на свое лицо и темные круги под глазами. — Ты куришь, — Ньют фыркнул. — У тебя в кармане куртки пробка от шампанского. И таблетки. Пять долларов. — Ты раздражающий. — Я просто наблюдательный. На ощупь в кармане все то, что сказал Ньют. В застегнутом кармане. Томас не сходил с места. Он продолжал стоять, чувствуя, как по мокрым волосам стекают капли дождя. Не сопротивляться инерции. Не вскакивать от надвигающейся машины, а откатываться. — Ты знаешь, как много есть раскладов в таро? А ты знаешь, что карта «смерть» не означает смерть как таковую? В хиромантии важна не длина линии жизни, а её площадь. Да и вообще, срок жизни она, как правило, не определяет. Чем дальше линия от большого пальца, тем большей жизнестойкостью и жизнелюбием обладает человек. Если линия жизни слишком близка к большому пальцу, то человеку недостает жизненной энергии. Это все было бессмысленно. Если говорить о Томасе. Его ладони были расцарапаны вдоль и поперек, кожа покраснела и потерлась, так что все линии едва ли можно было различить. — Перемены, Томми. Перемены. Это всего лишь перемены. — М-мне нужно домой, — он запустил пальцы в волосы и шумно выдохнул, чувствуя, как начинает волноваться. — У тебя есть телефон? Один звонок, больше мне ничего не нужно. Руль - шпага. Шпага - птица. Слабо держишь — выпорхнет, крепко держишь — задушишь. Томас переломал ей все кости. Его собственные отозвались эхом. — Давно ездишь на мотоцикле? — парень уставился на брюнета, прищурившись. — Около трех-четырех лет. Телефон? Ньют долго сверлил парня взглядом, после чего хмыкнул и скрестил руки на груди. Томас только вскинул брови. — Кто тебе сказал? Кто-то ведь должен был сказать… — Что сказать? — брюнет недоуменно нахмурился. — Кто не пускал тебя? — Ньют, я не понимаю, о чем ты. — Черный. Ямаха. Черный, я прав? Томас нахмурился. Его мысли ползли далеко-далеко, пока он кивал, словно действительно знал, о чем шла речь. — В хлам. Томми. В хлам. Самопоглощение. Разрушение. Метры под землей. Томас кашляет. Кровь стекает с уголка губ и он утирает её, размазывая. Ньют указывает за спину парня. Шрамы на сердце расходятся. Опознать человека по количеству рваных ран на его внутреннем двигателе. На мышцах его жизни. За спиной Томаса ряд подмигивающих взглядов. Размазанное темное пятно параллельно дороге. Дымящийся зад мотоцикла, торчащий из кучи металлолома около фонарного столба. Капля дождя щелкнула парня по носу. Он уставился на собственное тело, валявшееся рядом, свернувшееся под неправильным углом. Шлем слетел с головы, лежал поодаль, поблескивая на свете красными бликами. Ньют улыбнулся. Обычно линия сердца начинается на краю ладони под мизинцем и вогнутой кривой идет к указательному и среднему пальцу. Очень важно то, где заканчивается линия. Но так только в хиромантии. В реальной жизни не важно, где линия заканчивается, или где она начинается. Шрамы на сердце как отпечатки пальцев. Томас моргнул в ответ фонарю. — У тебя такое странное выражение лица, — задумчиво пробормотал Ньют. — Что, верил в Бога? — А если бы верил? — Ты бы его увидел, — парень усмехнулся. — Каждый видит то, во что верит. — Почему тогда я вижу это? — Томас махнул рукой на дымящийся мотоцикл и дорогу, уходящую в ночную даль. В его голосе звучало даже разочарование. — Похоже на то, что ты всю жизнь верил, будто у тебя есть выбор. — В чем секрет? — Выбор есть всегда. — Не сейчас. — Особенно сейчас, — Ньют только мягко пожал плечами. — Я серьезно. Можешь вернуться. Томас прищурился, после чего нервно сглотнул, переступая с ноги на ногу. — Моя шея. Она… — Сломана? Да, — Ньют пожал плечами. — Но я не сказал, что ты можешь вернуться в свое тело. Томас глянул сначала в одну сторону, потом в другую, смотря на дороги, уходящие в даль. Блондин рядом кивнул, прокашлявшись. Его пробрала дрожь, когда порыв ветра взъерошил его волосы. — Знаешь, последние слова Бенджамина Франклина… — он задумчиво почесал подбородок, после чего вздохнул. — «Умирающему ничего не дается легко», а… — Ты видел, как это произошло, да? — Ты мимо меня пролетел на своем драндулете. Точно хочешь в подробностях узнать, как это произошло? — поинтересовался парень. Томас прикусил губу. Дождевые капли, стекающие по щекам, оказались солеными. — Нет, вообще-то нет. Последние слова. Что я сказал? — Ну, — Ньют почесал затылок. — Ты громко матерился последние метра три. Извини. Смешок получился слишком нервным. У них обоих. — А Альфред Хичкок сказал: «Никто не знает, какой будет концовка. Чтобы точно знать, что произойдёт после смерти, нужно умереть», — Ньют кашлянул в кулак. — Я мертв. Ты мертв. И мы оба все еще не знаем концовку. Вот же ирония. — А ты чем здесь вообще занимаешься? — Как и ты. Иду своей дорогой. Просто так вышло, что наши пути пересеклись. Ненадолго, но я рад встрече. Это уже третья за все время. И ты второй, кто носит странные футболки. — Как ты погиб? — вдруг спросил Томас. — Невежливо спрашивать такое. — Да кто такое придумал вообще? — Я придумал. Не скачи с темы на тему. Решай. Ты идешь либо со мной, либо без меня, — он уставился на Томаса. — Хочешь вернуться — возвращайся. Хочешь уйти — уходи. Хочешь лететь — лети. Свобода настолько безгранична, что она может сплющить тебя своим давлением. Распоряжайся ей грамотно. Твой выбор… — Что происходит, мы не знаем? — вдруг спросил Томас. Его лицо меняло выражение буквально через каждые три-четыре слова, что произносил блондин. Оставалось только думать. Томас не хотел. Или хотел. — Ты… — Отвечай. — Нет, — Ньют захлопал ресницами. — Понятия не имеем. — Какая концовка, и есть ли она вообще, мы тоже не знаем? — Томас получил утвердительный кивок и ухмыльнулся. — Все возможные варианты развития событий? Нет? Не знаем. Я ничего не знаю. Он вдруг ухватился за надорванный край своей грязной футболки. Треск ткани, и неровный черный кусок уже лежит в руках у брюнета. Он осторожно расправил его. — Вот и свой выбор я знать тоже не хочу, — Томас поджал губы в улыбке. — Не поможешь? Ньют только усмехнулся. Он долго ждать не стал. Подошел поближе и взял из рук парня ткань. Томас развернулся к нему спиной, и тут же почувствовал холодные ладони без двух пальцев, касающиеся затылка. Мокрая ткань легла на глаза, и мир стал черным. Парень улыбался в темноту, пока фонарь недоуменно моргал, оглядывая сверху двух парней. — Тебя зовут Томас. — Меня зовут Томас. — Тебе двадцать четыре. Родился в Дентоне, — приговаривал Ньют, продолжая возиться с тканью за спиной брюнета. — Мне двадцать четыре. Родился в Дентоне. — Рост метр семьдесят один. Глаза карие. — Рост метр семьдесят один. Глаза карие, — Томас проглотил дрожащую улыбку. — Умер в два часа ночи, двадцать четыре минуты. Последнее слово «манда». — «Манда». — И ты открываешь второй том. — Открываю второй том. Ньют завязал узелок и похлопал Томаса по спине. Пара секунд. Мир пошел по кругу. Смерть бессмертна. Обречены на сопротивление. Томас понятия не имел, сколько раз успел крутануться вокруг себя. Холод рук Ньюта вдруг пропал. — В путь. — В путь, — снова повторил Томас. Вдох. Первый. Один неуверенный шаг. Другой. Томас вытянул руки. Ньют не помогал. Первые маленькие шаги по большой дороге. Парень почувствовал запах гари. Дымный. У Томаса были водительские права. Было две папки марок. Карие глаза. Большая и слюнявая собака дома. И перчатки-антиквариат. Он умел ездить на мотоцикле, жить с бессонницей и писать, держа ручку в зубах. У него была аллергия на орехи. А Ньют умел читать шрамы. Кажется, не только на ладонях. Томас хохотнул, пройдя метров двадцать и вспомнив, что Ньют не вернул ему одну перчатку. Холодные капли разбивались об асфальт, пока фонарь, моргая, уныло буравил взглядом лужи. Нынче умирать в дождь так банально.