Закатное Небо

      На самом деле, Тсунаёши иногда казалось, что этого всего она недостойна. Ни спокойной жизни, ни Артура под боком, ни тёплого отношения окружающих, ни продолжения жизни даже, хоть и знала, что должна прожить как можно больше просто для того, чтобы с Артуром было всё хорошо. Да, возможно, это были пережитки тех долгих лет, в которые она ненавидела своё предназначение, но это всё равно ничего не меняло. Она чувствовала себя так, как будто жила чужой жизнью.       Она очень легко отвыкла лишать других жизни. Она очень легко привыкла к тому, что её любят, да что там, она очень легко привыкла принимать тот факт, что её любят, раньше ведь она про всю свою семью этого просто не понимала, а если и понимала, то согласна не была. Она очень легко привыкла к Артуру, к маме, к брату, к тому, что они всегда ей рады. Она теперь занималась только тем, чем хотела. Она теперь должна была быть счастлива.       Но в такие моменты — в дождливые дни, в холодные ночи, в ветреные промозглые утра с серым небом, в печальные вечера с небом сумрачно-синим, в пустой постели, в шумной толпе, в городе под нависающими небоскрёбами — накатывала эта тоскливая неправильность, наплывала, сбивала с мысли и заставляла чувствовать себя не на своём месте.       Мать никогда не имела дочери.       Брат никогда не имел сестры.       Артур давным-давно забыл, что такое иметь кого-то близкого.       Нана поначалу сходилась очень долго — всё пыталась понять, что дочери может нравиться, что ей интересно, как с ней вообще разговаривать, если не о работе. Так как Тсунаёши к себе самой имела те же вопросы (а последний — и к окружающим тоже), им было вдвойне труднее. Оживать — всегда нелегко, что уж тут поделаешь. Особенно — оживать вдвоём.       Шу поначалу и тронуть её боялся, и долгое время с ней почти не общался — не знал, как, и боялся не так. Если бы не Нана, наверное, они никогда не стали бы близки. Потому что это мама всё время старательно сталкивала их вместе, почти насильно заставляла узнавать друг друга. Да-да, и не всегда это было приятно. Постепенно они сошлись, но натянутость и осторожность чувствовалась всё равно.       Реборн… поначалу боялся отойти от неё дальше, чем на сорок метров и дольше, чем на десять минут. И его нетрудно было понять. Потом он, конечно, привык и бояться всего перестал, но обращался всё равно как с хрустальной. Даже ношение на руках прилагалось. Тсунаёши чувствовала себя такой дурой из-за этого всего… Тсуна вечно чувствовала себя глупой. А иногда ещё с ужасом понимала, что совершенно не умеет любить.       Да только вот все эти моменты — дождливые дни, холодные ночи, ветреные промозглые утра с серым небом, печальные вечера с небом сумрачно-синим, пустые постели, шумные толпы, нависающие небоскрёбы, простые размышления за чашкой чая и внезапные минуты грусти — Артур как будто чувствовал.       И всегда умел заставить её перестать об этом думать.       Ничего другого он просто не умел.       Но и этого хватало.       Всегда.