мёртвые мечты

У Бокуто-сана была мечта, были возможности и были планы на ближайшие десять лет, но все они разбились о рак. Бокуто-сан тоже разбился. Да, он устраивал истерики, которые продолжались по три часа. Да, он плакал и заламывал себе руки, а после ломал ногти, царапая стены. Да, он не был стойким, не походил на человека, на которого стоит равняться подросткам и детям, да и вообще людям в трудной жизненной ситуации. Да, я уставал. Да, я уходил, не читал его сообщений с извинениями и обещал себе больше никогда не связываться с эмоционально нестабильными людьми. Я всегда приходил обратно. Я слушал все его монологи. Я знал их наизусть. Я повторял, что Бокуто-сан обязательно выживет, что надежда умирает последней. Бокуто-сан говорил, что последним умрёт он. Я оставался с ним на ночь. Я читал ему свои любимые книжки. Я пел ему свои любимые песни, пальцами очерчивая побледневшие скулы и уши. В апреле Котаро-сан начал звать меня по имени. У него погас огонь в глазах, потрескались губы, выпали волосы после химиотерапии. Мне хотелось отмотать время назад и запретить кому-то разговаривать с ним о раке. Лучше бы он не знал ничего о своей болезни, потому что в какой-то момент Бокуто-сан смирился. Потому что в какой-то момент он действительно захотел умереть. В конце апреля он попросил обращаться к нему на «ты». Иногда мы смотрели старые волейбольные игры: наши, его кумиров, Куроо и его команды. Тетсуро бросил волейбол сразу же после того, как Котаро-сан прекратил ходить на тренировки. Он сделал для Бокуто-сана больше, чем я. Он водил его по местам их детства, вспоминал смешные истории и включал Дэвида Боуи, когда становилось совсем невыносимо от осознания того факта, что никогда уже не будет той счастливой жизни, которая была раньше. Мы с Бокуто-саном играли в волейбол с клубком шерстяных ниток. Я говорил ему, что он отлично атакует, что не всё потеряно, что не нужно впадать в эмо-режим. Он театрально закатывал глаза и кричал: «Всё, Кейджи! Не пасуй мне больше». Наша старая команда не стала ждать сентября, чтобы отпраздновать день рождения Котаро-сана. Они купили его любимый йогуртовый торт, сделали колпаки на голову с совами, а ещё подарили наручные часы. Говорят, что они останавливаются вместе с сердцем их владельца. Бокуто-сан отдал подарок мне. Сказал, что часы очень красивые, поэтому он хочет, чтобы они оставались в рабочем состоянии как можно дольше. В мае он не снимал шапки с головы и медицинскую маску с лица. Я хотел видеть его улыбку, но он больше не улыбался. Желудок Бокуто-сана в какой-то момент просто отказался принимать пищу. Его тошнило через каждые полчаса. Я сидел на стиральной машине, потому что не мог найти в себе силы оставить Котаро-сана хотя бы минуту в одиночестве. Он, наверное, тоже боялся остаться один. Он спрашивал, как мне спалось, как я добрался до него, как дела с учёбой, и всегда слушал с огромным вниманием. Четвёртого мая я бросил школу и переехал к Бокуто-сану. Конечно, родители были против. Они спрашивали, зачем мне забота о больном человеке. Я говорил, что Котаро-сан выздоровеет, так часто, что в какой-то момент мама и папа поверили мне. Приёмные родители Бокуто-сана всегда любили меня. Его мама даже не стала спрашивать, стоит ли мне стелить в гостиной на диване, потому что ей было ясно, что я всё равно останусь с её сыном в одной постели. Приёмные родители Бокуто-сана старались держаться изо всех сил. В начале апреля я услышал, как отец Котаро-сана сказал: «Если бы у нас был настоящий ребёнок, то мы бы никогда не оказались в такой ситуации». Его мама даже не стала слушать, прервав фразу гневной пощёчиной. Моё появление заметно приободрило их. Наверное, они тоже стали верить, что жизнь повернётся к Бокуто-сану лицом, что волосы заново отрастут, что он снова начнёт есть, что в сентябре ему подарят новые кроссовки, а следующей весной он уже будет в национальной сборной. Четырнадцатого мая Куроо и Кенма нарисовали на его пожелтевшем лице кошачьи усы. Мы целый вечер мяукали и ходили на четвереньках. Я видел, что Бокуто-сану сложно удержать равновесие в таком положении. Мне хотелось его поддержать, но я не стал. Все мои действия и так делали его беспомощным. У Бокуто-сана была мечта, у меня она тоже была. В детстве я мечтал стать художником; в средней школе мне хотелось, чтобы задиры из моего класса перестали трогать мои вещи и бить меня ногами; а в этот май я закрывал глаза и представлял Котаро-сана здоровым. Пятнадцатого мая он достал из шкафа свою любимую толстовку с Nirvana, чёрные кеды и поношенные джинсы. Бокуто-сан сказал мне, что хочет, чтобы его хоронили в этом. Я плакал. В тот же вечер он сказал, что любил меня с того самого дня, как я появился в дверях волейбольного клуба. А я сказал, что полюбил его намного раньше — в то мгновение, когда увидел его игру во втором классе средней школы. Бокуто-сан тоже плакал. Он проклинал тот факт, что мне нет восемнадцати, потому что мы не могли заключить брак. Я пытался разозлиться и сказать, что для начала необходимо заручиться моим согласием. Восемнадцатого мая он умер. Наручные часы на моём запястье остановились. Мы с мамой Котаро-сана долго упаковывали его вещи. Напоследок мне хотелось по привычке сказать ей: «До свидания», — но она опередила меня, слёзно прошептав: «Прощай».