Только не смотри назад

— Бывало такое: тебя будто охватывает, сжимает тоска, но ты не видишь ей причины? Или вдруг появляется необъяснимый страх, что кто-то вот прямо сейчас стоит у тебя за спиной, хотя ты никогда не боялся страшилок? Бывало так, будто ты слышишь чьи-то шаги за собой, но они затихают, когда ты останавливаешься? Я слышал их, слышал шаги! Слышал шуршание одежды… И тихий шепот, будто кто-то стоит у меня за спиной… Прямо… Всего в паре сантиметров… *** — Все нормально, нормально, Феликс, все хорошо, — ты успокаивающе гладишь меня по волосам, спине. Нечего сказать, знаешь, как заставить меня заткнуться. Отстраняюсь и смотрю в твои красивые зеленые глаза. Раньше мы часто сидели на полу и целый день просто смотрели друг другу в глаза. Ты говорил, что я похож на маленькую птичку, вспоминая разделы. Говорил, что мои волосы похожи на поле спелой пшеницы, так и хочется зарыться в них руками. Мне нравились такие моменты. — Лит, а помнишь то время, когда мы только-только заключили альянс? Ты тогда был таким скромным, тихим… Таким милым, — ты наклонился ко мне и тихо рассмеялся. — Тогда мы много времени проводили в поле, помнишь?  — Помню. Хочешь сходить… туда? — огонек в твоих глазах потух. — Посидим там? Естественно, нет. Сам же знаешь, что там. Там — гиганское пепелище. Омытое кровью сотен, тысяч поляков. Раньше я ходил туда поздно вечером, сидел под обломками выгоревшего дома и плакал, напевая мотив польского гимна. Тогда он звучал как реквием. Как дань тем павшим, что тщетно пытались защитить меня. Они отдали в жертву собственные жизни, чтобы вытащить меня из этого дерьма. Этой сволочи, грязному немцу, мало было заставить меня склониться. Издевался, как только мог. Ты ведь не простишь его, да?.. Мы не можем его простить. Ненавижу, ненавижу! С тех пор я начал слышать голоса. Они теснились в моей голове, каждый из них кричал, плакал или требовал заткнуться. Правда, со временем они успокоились, затихли. Но потом появлялись вновь. Они советовали, помогали мне. Когда они затихают, мне становится скучно, если честно. Когда-то, может, лет двадцать назад, Нидерланды предложил мне «травку», так он ее назвал. Боль в сломанных костях и в голове ушла, стало так легко… Но потом этого стало мало. И постепенно, «товар» за «товаром», Холл довел меня до морфия. Помнится, в первый раз я жутко напугался появившихся после дозы галлюцинаций, и ты, Лит долго меня успокаивал. Все никак не мог унять дрожь в руках и коленях, завидев ночью, где-то заполночь, в окне перекошенную рожу России, залитую кровью. Тогда даже днем в темных глазницах окон домов мне чудились окровавленные руки, выводящие на стекле «Помогите». Через полгода я измотал себя и пришлось бросать все это. Убил на это еще лет десять, наверное. И ведь все то время, пока я бился в ломках, кричал и лез на стены, ты был рядом. Прижимал к себе и улыбался, даже если за пару секунд до этого я влепил тебе звонкую пощечину. За те десять лет ты поднял на меня руку только один раз, я помню. Я попытался продать какую-то жутко дорогую вазу, а ты хлопнул меня по дрожащим рукам, да так, что я с перепугу выронил ее и она разлетелась осколками по всей комнате. Тогда я дико ненавидел тебя, аж слезы в глазах вставали. Но как только бросил с наркоманией, вернулись голоса. Вроде как и скучал по ним, но, черт, это как-то дико, правда? Представляю себе твое лицо, если бы все-таки услышал, как я разговариваю и спорю с собой. Хах, ты бы тогда просто тотально офигел!.. Знаешь, Лит. Я был так счастлив, когда ты потащил меня тогда гулять, сразу после того, как мне сказали, что я оправился. Я был просто по-детски рад своему первому мороженому и первым полевым цветам у себя в руках и волосах после десятка лет затворничества. Наверное, я никогда так сильно не любил поле. Помнится, мы там даже ночевать остались. Спали прямо на земле, о чем-то болтали. И…Еще кое-что. Давно хотел сказать все это, да боялся. Боялся твоей фирменной улыбки, наполовину виноватой, наполовину снисходительной. Улыбнешься так, обнимешь и не ответишь, как обычно. И все-таки, Лит. Нет, не так. Торис. Торис. Прости меня, прости за все. За всю причиненную боль, слезы, муки. За все проблемы, за ненависть. За ту пощечину. Но это не все! Я люблю тебя, Торис. Люблю и любил всегда. Люблю...Слышишь?.. Спасибо тебе за все, Торис. Спасибо. Спасибо. Навсегда твой, Феликс. Отложив ручку, поляк еще раз пробежался по письму взглядом и кивнул себе. Встал на стул и натянул на шею петлю. Легкий толчок, несколько секунд конвульсий. Вот и все.