Статуи

       Птицы, словно брошенные в реку камни, разлетались сотней мелких силуэтов по голубому небу. Листья деревьев тихо перешептывались над головой. Бэкхён смотрит на время и незаметно для Чанёля не глядя откручивает стрелки часов назад.        — Который час?        — Лишь половина четвёртого, – отвечает Бэк, пытаясь рассмотреть солнце и сжечь сетчатку.       Чанёль раскрывает глаза, так же всматриваясь в яркий шар.       — «Не нужно, пожалуйста», – думает Бэкхён.       — Как будто не половина четвёртого, а половина шестого, может быть даже все шесть.       Чанёль в лагеря различные ездил, знаете, в которых учат определять, где север, а где юг по звёздам, время по солнцу, приближение дождя и всему подобному. Поэтому Бэкхён заведомо знал, что его ждёт провал.       — Ну почему же нужно уезжать, Чанёль? И почему не сказал раньше? Поезд ведь уже сегодня, а мы сегодня собирались в кино вместе с Чондэ на премьеру. Ты что, забыл? Нельзя же так...       — Мне предложили очень хорошую работу. Вот увидишь, стану знаменитым писателем, – Чанёль поднимается с земли, отряхивая мелкие травинки.       Бэкхён поднимается следом, нагоняя Чанёля, который уже направился к выходу из парка.       — Постой!       Пак замирает и разворачивается, подняв брови. В волосах его играет ветер, а глаза искрятся переливами солнца на радужке.       — Сыграем в камень-ножницы-бумага? На желание?       Еле заметный блеск в глазах напротив, а сердце подгоняет ритм.       — Хорошо, сыграем, – сдаётся Пак, хоть и намерен в любом случае уйти.       — Камень-ножницы-бумага!       Бумага кроет камень разочарованием.       — Чанёль, моё желание: играем в 'статуи'. Замри и не двигайся, понял? Не разрешаю!       Глаза пытались запомнить всё до последнего кусочка, до последней складки на одежде, до последней морщинки в уголках чужих глаз. Словно приевшийся утренний кофе глаза поблескивали на вечернем солнце. На полотно неба будто опрокинули стакан воды из под цветов, где мелкие листочки птицами пролетали по округе.       — Бэкхён, я должен...       — Нет, не смей! Только попробуй двинуться! Я ещё не разрешил!       Тонкие пальцы вцепились в ткань куртки. Они ещё никогда так не дрожали. Внутри всё сжалось в один большой ком, что давил изнутри.       — Играем ещё раз, Бэкхён.       Ножницы против ножниц. Бумага против бумаги. Ножницы кромсают бумагу на кусочки.       — Играем в 'статуи', Бэкхён. Замри и не двигайся, помнишь?       Глаза напротив заливает потоком кофейной смеси, подбородок поджался, а закушенная губа совсем не отдаёт никакой болью. И весь мир вокруг – одно взбушевавшееся море. Ничего не разглядеть и проще закрыть глаза вовсе.       — Мне нужно идти, Бэкхён...       Бэкхён чувствовал, как Чанёль обходил его кругами и смотрел так же, как только что это делал он сам. А потом, легко хлопнув его по плечу, ушёл. И шаги его должны бы были отдаляться, только вот сердце, подстроившись под этот ритм, отбивало сейчас его уход гулкой болью. Впервые сердце Бэкхёна было готово вырваться из груди.       В сознание ворвался шум машин и прохожих, и только тогда Бён раскрыл глаза. Где-то вдалеке стояли так же люди и он думал, ожили ли и они тоже. Он шёл среди них на ватных ногах, и тело его было словно камень.       — «Статуи – лучшее, что только может быть, – подумал он, – только их можно удержать рядом с собой. Никогда не позволять двигаться и уезжать куда-то, как всякие там Пак Чанёли. Только раз позволишь – уже никогда не сможешь с ними совладать.»