Well, nobody’s perfect!

Зимою Париж дрожит и кутается от холодной сырости и сторонится чавкающей слякоти. На улицах редко встретишь кого-нибудь – горожане прячутся по домам, бездомные стекаются к церквям. Впрочем, в этот вечер любопытный, очутившийся на Королевской площади, мог бы увидеть богатую карету, остановившуюся у одного из домов, и тёмный силуэт завернувшегося в плащ мужчины, выбравшегося из экипажа и беспрепятственно прошедшего в этот самый дом. - Вас ждут, сударь, - тихонько передала вошедшему хорошенькая служанка, лицо которой сильно раскраснелось от того, что в доме жарко топили. Человек в плаще едва кивнул девушке и, поднявшись наверх по лестнице, постучал три раза – отрывисто – в одну из дверей. Из-за неё послышался мягкий и мелодичный голос женщины: - Входите, граф, входите. Но только господин граф успел взяться за ручку и толкнуть дверь, как услышал звон разбивающегося стекла. - Миледи, с вами ничего не… - человек в плаще застыл на пороге. - Нет, граф, - кротко улыбнувшись, ответила ему белокурая женщина, одетая в серебристо-серое домашнее платье и прячущая руки в скомканной шали. – Со мной всё прекрасно; только вот Кэтти, дурочка, поставила флакон, - женщина взглядом указала на разноцветные осколки, разлетевшиеся по полу, - флакон с маслом на самый край стола, я его нечаянно задела. Прелестная женщина, названная миледи, с усилием поднялась с пола (где, как мы забыли сказать, обнаружил её граф), не опираясь ни на что и вообще прижимая руки к груди. Графу не понравилась подобная неестественность. - Миледи, и всё же, такой удивительный агент, как вы, мог бы придумать что-нибудь и получше в качестве отговорки. - Порой я думаю, граф, что не стою и одного вашего глазного яблока – так вы наблюдательны, - раздражённо, но без гнева или злости ответила миледи. - Более, чем вам хотелось бы думать, - произнёс мужчина и подошёл к ней, минуя останки разбитого флакона и благоухающую мятой лужицу. – Вы окажете мне милость, дав мне вашу руку. Прошу… - Ах, лучше поцелуйте носок моей туфли, если вам того угодно, - улыбнулась сильнее прежнего миледи. Но тотчас же она поджала губы и, несколько побледнев, присела в массивное деревянное кресло с бархатной обивкой. - Вот видите, - нахмурился мужчина, сдёрнул и отбросил шаль, которой миледи обмотала свои руки. – Боже… и почему же вы так упрямы, даже со мной… Красивые белые руки женщины были оголены до локтей, и левая рука была в крови – вернее, лишь ладонь, которую она, видно, порезала очень сильно и не желала показать ни следов, оставленных острыми стёклышками, ни крови, которою теперь была безнадёжно запятнана шаль, ни испытываемой боли. Мужчина быстро позвал служанку, велел ей принести воду, бинты и вино, да поторапливаться. Затем присел рядом с хозяйкой дома на другое кресло, скинув, наконец, свои плащ и шляпу. Десяток длинных свечей в комнате (миледи, похоже, не скупилась на домашние нужды) осветили как следует его узкое вытянутое лицо, тёмные глаза с кругами под ними – верным признаком неустанной работы, длинные, по тогдашней моде, чёрные волосы до плеч. Пока молодая служанка спешно принесла всё, что просил граф, и стала осторожно промывать порезы на руке миледи, та исподлобья смотрела на своего гостя. В этом взгляде читались небольшое возмущение и большая благодарность. - Кэтти, - обратился мужчина, мягко отстраняя служанку от госпожи и провожая её из комнаты, - думаю, ваша помощь миледи больше не нужна. Ступайте. Кэтти смущённо, с приседаньем поклонилась и ретировалась, закрыв за собой дверь. - Что же, вы сами выступите в роли моего лекаря? – спросила миледи, когда граф принялся перевязывать её вытянутую левую руку. - Отчего же я не могу этого?.. - Делайте. Я не останавливаю вас, вы видите. - Если я сделаю вам больно, вы надо мною можете… - О нет-нет, я лучше отомщу вам за это как-нибудь позже, когда вы и думать забудете о своей провинности, и по-крупному – я не слишком жалую мелкое возмез… - очевидно, граф чересчур сильно сжал ей руку, и белокурая красавица резко оттолкнула его от себя, сама кое-как докончив перевязку. - Простите меня, - сказал граф мрачно, с обидой в голосе. Ещё бы, какому мужчине понравилось бы, когда та, кем он очарован, так нахально и не радушно себя вела по отношению к нему! - Не прощу, - заносчиво ответила миледи, затем поглядела на медленно оплывающую воском свечу и почувствовала, что уже вовсе не сердится на графа. Тот этого не заметил. - Когда бы вы знали, миледи, что я лишь пять часов назад примчался в Париж… - Очередное задание, - равнодушно пожала плечами миледи. - …хотя мог бы приехать послезавтра, как и сказал мне Его Высокопреосвященство, но разобрался с делом раньше, и не ради него, не ради даже – да помилует меня Господь за эти слова – блага Франции, а только для того, чтобы поспеть на рандеву с вами… - Рошфор, не горячитесь, в своём пылу вы явно не догоните этого мальчишку-гасконца. Лучше налейте мне вина. Рошфор молча повиновался просьбе миледи и наполнил оба принесённых бокала бордовой тёмной жидкостью. Женщина легонько дотронулась до белой манжеты графа, принимая бокал из его рук, и отпила удивительно изящно, поглядывая снизу вверх на нахмурившегося гостя. Тот так и стоял с бокалом, не желая прикоснуться к вину. - Пейте, Рошфор, вам не к лицу скорбь, - засмеялась женщина. – Унылость, сладость, хитрость, задумчивость, серьёзность – что угодно, кроме скорби, - она отпила ещё. – Не могу, право, представить вас скорбящим, даже по кому-либо, кто вам очень дорог. А, впрочем, существуют ли для вас такие люди? - Наверно, вы могли бы заключить из моего поведения, - как можно холоднее попытался отозваться её собеседник, - что такой человек для меня существует, и ради него я готов – без преувеличения сообщу вам – отдать всё, что имею в этой бренной жизни. - Боже мой, неужели кардинал? – столь искренне вопросила миледи, что лишь хорошо знавший её мог уловить в этих словах иронию. - Вам доставляет удовольствие потешаться надо мною, миледи? Или, быть может, вообще над всеми представителями мужского пола? - Но ведь вы готовы ради некоего человека на всё, не так ли, граф? – лукаво прищурилась миледи. – Так вот, этому человеку действительно хочется немного поиграться; и тем более, что всю жизнь иные люди, а, может, Бог и дьявол, играли этим человеком, как им вздумается. Вы никогда об этом не задумывались? Рошфор осушил свой бокал в один миг и присел рядом с миледи на невысокую скамеечку для ног. - В том-то и дело… - начал он, словно боясь снова рассердить миледи, но твёрдо решаясь высказать всё, что накопилось у него на душе. – Задумывался. И не раз понимал, как хочу сделать этого человека чуть более счастливым. Улыбка исчезла с лица миледи, которая отрицательно покачала головой. - Слишком это напомнило тому человеку о клятвах некоторого другого – очень достойного, - казалось, эти слова она едва ли не прошипела, - человека. Он тоже многое обещал одной бедной девочке, фактически являвшейся его… его собственностью. Девчонка, к её великому сожалению, поверила этим обещаниям. А затем, затем тот достойный и благородный человек… Женщина умолкла, стараясь отдышаться и побороть ставшее слишком заметным волнение, и сама налила ещё вина. - Я бы не хотел повторить преступления, совершённого тем человеком, которого вы так лестно охарактеризовали «достойным и благородным», и не пошёл бы по тому же самому пути – против любви и божественных клятв. - Ваш язык по-прежнему отлично подвешен, господин Рошфор. Не приведи Господь тому же случиться и с вами самим в целом. Рошфор прикоснулся губами к не скрытому рукавом предплечью женщины. - Вы не верите в искренность того, что я говорю? - Верю, Рошфор, - она посмотрела на него так устало и без особой радости, что сразу показалась старше на несколько лет. – Именно потому и думаю, что вам следовало бы остеречься. Вы, - с силой проговорила она, - вы знаете, что находится на той самой руке, которую вы сейчас поцеловали, немного повыше? Рошфор опустил глаза. - Мне это известно. Миледи посмотрела на него ещё более тяжело и стала теребить спадавшую на лоб прядь своих длинных вьющихся волос. - И как раз моё ведение относительно этого… момента вашей биографии… заставляет меня ещё сильнее желать вашего счастья. - Видно, я не создана для счастья, как это ни горько сознавать. - Простите меня, миледи, но я в этом не уверен. Если бы только рядом с вами был человек, который не предаст… - Где же найдёшь такого? – спросила миледи. Рошфор упал на колени, и это действие неожиданно снова развеселило женщину. - Бог с вами, граф, на кого собрались вы молиться? Мужчина решил терпеливо принимать и сносить все эти колкости. Нет, без них миледи была бы не миледи, и от этого уверенность заиграла в нём с огромной силой. - Мне приходится возобновить наш старый разговор, который вы всегда старались прервать с такой резкостью и непримиримостью… - Боже… слова, слова, слова. - …вам опять неугодно меня слушать? - Нет, угодно, - миледи взглянула вдруг даже с нежностью, как показалось графу на долю секунды. – Вы, похоже, слишком долго ждали этой возможности выговориться. А я – выслушать. Она протянула здоровую руку, чтобы провести по плечу мужчины. Тот перехватил руку и уже не хотел отпускать. - Миледи, мы с вами знаем друг друга уже несколько лет и, должен прямо сказать, знаем изрядно. Нет-нет, не пытайтесь возразить. С вами не всякий способен сладить, но завоевавший вашу дружбу, расположение – счастливейший человек на свете. Мне для этого пришлось очень постараться, и даже сейчас я не могу сказать, что вы в глубине души не презираете меня… - Помилуйте, Рошфор, какую несусветную чушь вы способны нести! Вы мне ближе многих. - В таком случае, - Рошфор посмотрел на неё в упор своими карими глазами, в которых дрожали отблески свеч, - вы не сочтёте меня слишком дерзким. Да, я осмеливаюсь просить вас стать моей женой… миледи, - с почтением прибавил он. Он поцеловал её руку и прижал к сердцу. - И зачем в вас столько этого ненужного рыцарства? – усмехнулась миледи, но руки не отняла и, больше того, казалась впервые немного растерянной. Она отвернулась и посмотрела в окно, за которым уже давно сгустились сырые зимние сумерки. Она вздохнула так, словно ей было душно и хотелось чуть-чуть свежего воздуха. – Откройте окно. Мужчина повиновался её желанию. Пока он открывал окно и выглядывал на улицу, тщась что-либо разглядеть в потёмках – должно быть, по привычке, он услышал громкое: - Хорошо. - Что вы хотите этим сказать, миледи? – спросил Рошфор, оборачиваясь и понимая, что никогда ещё он не видел Анну (про себя он предпочитал называть её по имени) такой прекрасной, как сейчас: растрёпанная, с перевязанной рукой, в домашнем платье, с усталым, но непривычно мягким взором; не Артемида и не Цирцея, то неприступная и гневливая, то коварная и обольстительная. Нет, сейчас она была просто… Анна. - Хорошо, я буду вашей женой. Вы не боитесь? – с улыбкой, полной непритворной радости, спросила она. - Кого же я должен бояться? Вас? Помилуйте. Ваш тяжёлый нрав мне известен не понаслышке, и, если уж не снесу его, то признаю, что я слаб, а не вы ужасны. - Это мило с вашей стороны, дорогой Рошфор, - чуть наклонила голову миледи в знак признательности. – Но как быть с этим? – она коснулась своего левого плеча. – Неужто истинный дворянин, потомок знатного и древнего рода, согласится взять в жёны заклеймённую?.. - Перестаньте, миледи. Этот знак, - мужчина осторожно повёл глазами, - это клеймо вы давно смыли с себя вашими благими делами и верной службой тому, кто не самую последнюю роль сыграет в отпущении нам земных грехов. - Если бы вы знали, с какой грязью были перемешаны эти «благие дела»… - Не вы виновны в этом. Женская красота – видите, я сам признаю это – пагубно влияет на мужчину. Столь пагубно, что не всякий может попытаться за нею разглядеть и душу женщины. - А моя душа? - засмеялась миледи. - Ваша? Она не находит себе покоя. - Вы, как всегда, правы… Хотя всегда правый человек должен быть скучным, но вас я таким не нахожу. Но, - продолжила она, - если вы не видите препятствий к этому союзу в моём прошлом, как вы отнесётесь к настоящему? - Что вы подразумеваете под настоящими препятствиями? – в недоумении переспросил Рошфор. - Ведь у меня… у меня есть родной человек, мой наследник, понимаете… Я знаю, что иной мужчина легче простит преступление, чем то, что у его возлюбленной есть ребёнок. - Теперь мой черёд сказать: какую несусветную чушь вы порой говорите! Разве вы думаете, что я оставлю вашего ребёнка без внимания, что я не пожелаю сделать его и моим наследником? - Вы готовы и на такое? – поражённо ответила миледи. – Что ж, вы ещё более хороши, чем я всегда считала. Может, даже слишком хороши, а особенно для меня. Ведь я… я… ещё не созналась вам в самом страшном… Миледи бросилась на пол и уткнулась лицом в кресло. Она вздрагивала так, словно не выдержала чего-то, томившего её, и зарыдала. Сердце Рошфора в волнении сжалось, и граф поспешил успокоить надрывающуюся женщину, которая почти уже была его невестой. - Прошу вас, Анна… милая моя, не надо, я готов простить вам всё. Умоляю только, скажите, чтобы вам же стало легче. Женщина поддалась на нежные уговоры и, приподнявшись и посмотрев на Рошфора, возбуждённым голосом произнесла: - Эта самая страшная вещь… нет-нет, мне так сложно сказать вам это! Она заключается в том, что я… увы, мне очень не хотелось признаваться ни вам, ни кому-либо ещё в этом… – миледи говорила так, что Рошфор ещё сильнее испугался за неё. – Я… о Боже, прости мне это… - она собралась с духом вконец и выпалила: – Я очень люблю на досуге стрелять из пистолета, и даже… даже в доме! Вот, взгляните… Миледи встала, подошла к тяжёлой портьере, занавешивавшей большую часть комнаты, и отдёрнула её. На стене красовалось несколько отверстий от пуль, весьма аккуратно складывавшихся в буквы C.R. – монограмму кардинала. Рошфор несколько минут в удивлении смотрел на последствия скуки миледи. Затем он краем глаза увидел, как губы миледи начали дрожать от беззвучного смеха и как чёртовы огоньки заплясали в её взгляде. Опомнившись, мужчина засмеялся во весь голос, до слёз, и, быстро подойдя к любимой, обнял её и весело прошептал на ухо: - Знаете, Анна, что я вам скажу? У каждого свои недостатки.