Вопреки всему

Дима ворочается всю ночь, то проваливаясь в зыбкую дрему, то просыпаясь. Снится ему, видимо, что-то нехорошее: беспокойно дрожат светлые ресницы, пальцы нервно комкают одеяло, сжимаются в нить и без того тонкие обветренные губы. Из-за этого мне тоже не спится. Остается только обнимать его, баюкать в объятиях, гладить по спине, уже машинально, по привычке, успокаивая скорее себя, чем его. Дима цепляется за меня, словно за спасательный круг, жмется, тычется носом мне в шею и шумно всхлипывает. Наутро этот беззащитный измотанный кошмарами юноша превратится в сильного и волевого человека, победившего химическую зависимость и сумевшего подняться из нищеты. И ничего не останется в нем от жалкого наркомана, раз за разом умирающего во снах и во время ломки, которого я когда-то встретил у своего подъезда. Дима вновь всхлипывает и едва слышно шепчет мое имя. — Ну, ну, все хорошо, маленький, — я мягко касаюсь губами его виска и запутываюсь пальцами в светлых волнистых волосах, прилипших ко лбу от выступившего холодного пота. Никакой он на самом деле не маленький. Высокий, сильный с красивым подтянутым телом, которое мне так и хочется целовать и ласкать снова и снова. Я обожаю его всего, от светлой макушки до пяток. Три года назад он был совершенно другим. Озлобленный на весь мир, тощий, простуженный, трясущийся — таким я увидел его впервые, и этот образ намертво врезался в мою память. И не было никакой любви с первого взгляда. Было острое желание помочь, спасти этого человека, в чьих глазах еще читалось с каждым днем слабеющее желание жить. А потом закрутилось. Он бился в истерике и ломал мебель, калечил себя, нападал, умолял меня купить ему дозу. Я оставался непреклонен. Запирал, отбирал иглы и лезвия, сжимал в объятиях так, что он не мог и рукой шевельнуть, чтобы врезать мне. В редкие минуты затишья, когда сознание возвращалось к нему и процесс ломки сбавлял обороты, мы разговаривали. Обо всем. О прошлом, о будущем, о настоящем, вспоминали какие-то глупые истории из детства, обсуждали последние события в стране, от выборов до повышения пенсий. Он всегда был и остается искренним — это мне нравится больше всего. Он улыбается и плачет со мной, он кричит на меня и ластится ко мне — а я люблю его, люблю и доверяю ему безгранично, как будто знаю его всю жизнь. — Проснись, Дим, это всего лишь плохой сон, — я смахиваю с его лба волосы, целую в высокую скулу. Он распахивает глаза, сонные и испуганные, сперва смотрит на меня, будто не узнавая, потом все-таки с облегчением выдыхает. — Я опять кричал? Хриплый после сна голос. Болезненно блестящие глаза, кажущиеся очень темными в полумраке… — Сегодня нет. Он сглатывает и, удовлетворенный моим ответом, вновь опускает веки. — Спи, — шепчу я, почти касаясь губами его уха. Дима доверчиво прижимается ко мне, устраиваясь поудобнее в моих объятиях. С самой первой минуты мне захотелось защищать и оберегать его. Однако выяснилось, что даже будучи обессиленным тощим наркоманом, Дима умеет постоять за себя. Доброта стоила мне разбитого носа. Впрочем, отступаться я не собирался, продолжал завоевывать, приручать, лечить. Завоевать удалось, приручить — нет. Иногда он говорит, что я сумел заменить ему целый мир и подарил смысл жизни. И я верю. Но, встречаясь с упрямым взглядом пронзительных серых глаз, снова и снова понимаю, что даже спасенный и отогретый зверь остается зверем. Меня заводит эта непокорность и поражают гордость и упрямство. Я уважаю его безгранично — и ровно так же люблю. Дима снова засыпает, на этот раз менее беспокойно. Я задумчиво перебираю его волосы и думаю о том, что сейчас самым страшным было бы провалиться в сон, а потом проснуться в одиночестве. Без Димы. И понять, что исколотые вены, шприцы, скандалы, истерики, жаркие поцелуи, секс, отчаянный, дикий или нежный и плавный — все это было просто сном. Я брожу руками по его телу, будто желая убедиться, что Дима реален. Вот он, рядом со мной, из плоти и крови, сильный, преданный, с такими полюбившимися мне острыми ключицами в растянутом вороте футболки, с исколотыми сгибами локтей, со шрамами… Дима морщится во сне, и я ослабляю хватку, заметив, что, увлеченный своими мыслями, прижимаю его к себе так сильно, будто вижу в последний раз. И плевать, что говорят соседи, плевать, как косится на нас бабка из подъезда напротив, смутно узнавая в обаятельном молодом мужчине того самого наркомана, который только недавно тягал у прохожих кошельки… На последние деньги я таскал его по врачам и покупал все лекарства, которые нам выписывали. Сам же колол их, перед этим чуть ли не полдня пытаясь усмирить Димку, придавить весом к постели и не быть скинутым на пол. Подмешивал таблетки в чай, умолял, упрашивал, заталкивал пилюли в глотку силком. Дима проклинал меня и обзывал такими словами, которых я, сын интеллигентных родителей, до этого даже не слышал. Потом он же извинялся, потупив взгляд и едва ли не умирая от стыда. Я никогда не дослушивал его до конца, зная, как тяжело ему дается короткое «прости» — убеждал, что не злюсь, и целовал, настойчиво и жарко, подтверждая свои слова. Дима больше не ворочается, только тепло дышит мне в шею и сжимает пальцами футболку на моей спине. Успокоенный, я тоже наконец проваливаюсь в сон. Наутро, с первыми лучами солнца, то, чего я боялся во вчерашнем полубреду, не происходит: Димка никуда не исчезает. Более того, он все так же спит рядом, уже извернувшись, прижавшись щекой к моей груди и обняв меня поперек тела. Я бросаю взгляд на электронные часы на тумбочке. Семь утра. И угораздило же проснуться в такую рань в выходной. Чувствую я себя абсолютно бодрым, но выбираться из постели не хочется. Слепят яркие лучи только что взошедшего солнца, уютно сопит Дима. Взгляд упирается в точки и переплетения шрамов поверх проглядывающих сквозь кожу синеватых вен. А ведь когда-то его руки представляли гораздо более страшную картину со свежими красными следами, синеватой полосой от жгута и взбухшими сосудами. И на этой кровати мы не спали, а дрались. Он — за наркотики и свободу от моих цепких рук, хватающих, сжимающих, обездвиживающих, я — за то, чтобы запихнуть в него горстку белых таблеток. Нам больше не нужно бороться. Димкина наркотическая зависимость остается лишь тяжелым эпизодом прошлого, возвращающимся к нему в редких кошмарах. Я люблю его не только за волю, красоту, обаяние, силу. Я люблю его вопреки всему. Вопреки наркотикам, таблеткам, соседям, докторам, которые, в общем-то, не верили, что его можно спасти. — Ты чего не спишь? — Димка улыбается сонно, мягко-мягко, и выводит пальцем какой-то воображаемый узор на моей груди. — Рано еще. — А ты? — задаю встречный вопрос. В лоб. Он фыркает, но тоже не торопится отвечать. И настроение такое хорошее, солнечное, весеннее, хотя на дворе морозный октябрь. Мне как всегда мало Димы. Хочется больше объятий, больше теплоты, чтобы забыть все, что было раньше, чтобы жить — и дарить ему веру в жизнь. Я нависаю над ним, подминаю под себя, целую. Медленно, растягивая удовольствие, играя, то и дело отстраняясь или легко прикусывая нижнюю губу. Дима отвечает так же тягуче, с ленцой, но желания не скрывает и обхватывает ногами мои бедра, ерзает, трется. Знает, хитрый, что у меня уже начинает приятно тянуть внизу живота. Спускаюсь ниже, оставляю засос на шее, так, чтобы было видно над воротником рубашки — пусть смотрят. Языком обрисовываю выступающие ключицы, прикусываю тонкую кожу и тут же зализываю — Димка начинает дышать тяжелее, а у меня по телу бегут мурашки. Самый родной. Самый желанный. Мой. Весь мой. Я раздеваю его неторопливо, будто заново изучая тело, на котором я и так уже знаю каждую родинку и каждый шрам. Целую, кусаю, глажу — Димка уже то ли скулит, то ли стонет, путаясь пальцами в моих волосах и не переставая ерзать, сгорая от желания. Наконец накрываю ладонью его пах, сжимаю напрягшийся член сквозь ткань белья так, чтобы с его губ сорвался протяжный стон. Но, прежде чем стащить последний предмет гардероба, мягко целую внутреннюю сторону его бедра. Димка вздрагивает, и я готов кончить уже от того, как хрипло и сексуально он шепчет мое имя. Мне хорошо с ним. Даже когда он извивался на полу и истошно кричал от боли в суставах и мышцах, я понимал, что не променяю этого человека ни на кого другого. Я выдавливаю на пальцы лубрикант и растягиваю узкий проход, стараясь причинить как можно меньше боли. Но Димка, похоже, уже не замечает дискомфорта, а сам насаживается на мои пальцы, подмахивает, выгибается в спине и разводит стройные сильные ноги в стороны, чтобы мне было удобнее. Все-таки не выдерживаю. Сменяю пальцы членом, толкаюсь внутрь, едва не задыхаясь от нахлынувших ощущений. Мне хорошо с ним. Даже когда… Да зачем нам вообще каждый раз вспоминать это прошлое? Лучше наслаждаться настоящим и строить планы на будущее. И я наслаждаюсь, стараясь запоминать каждый счастливый момент, каждую маленькую деталь. И томно прикрытые веки, и стоны, и тесно сжимающиеся вокруг члена мышцы, и моего Димку, такого красивого, такого близкого и родного. Он сильнее стискивает ноги на моих бедрах, тянет меня к себе, заставляя не просто сбавить темп, а практически остановиться, так и замерев и оставшись в нем. Обнимает, прячет лицо у меня между плечом и шеей, губами касается влажной кожи. И шепчет так, что я едва могу разобрать слова. — Я тебя тоже, родной, — все-таки отвечаю, хотя так хорошо, так сладко, так лениво, что с трудом поворачивается язык. И мне не верится, что когда-то… Да и черт с ним, с этим прошлым!