Длинными пальцами рисуй мне черное небо

      В прачечной темно. Удушливо пахнет сыростью, хлоркой и старым, стиранным-перестиранным бельем. Серый пол усеян осыпавшейся от влажности штукатуркой и комковатой, свалявшейся пылью. Когда Кузнечик, воровато оглядываясь, входит в помещение, из-под ног с возмущенным писком разбегаются крысы, не закончившие свою трапезу. На одной из когда-то белых громадин лежит забытый кем-то из персонала журнал с полурешенным кроссвордом, рядом одиноко стоит грязная чашка с отколотой ручкой. Кузнечик с любопытством заглядывает в чашку — зря: в оставшемся пойле, кажется, уже сформировалась новая экосистема; читает вопросы кроссворда и сходу отгадывает пару штук.       Ведьма появляется как всегда неслышно, из темноты дверного проема, и Кузнечик в который раз против воли пугается. Мысленно ругает себя за это и чувствует, как щеки начинают гореть. Хорошо, что в темноте оттенков его лица не разглядеть.       — Привет, Кузнечик, — говорит Ведьма.       На ней черная длинная футболка, и Кузнечик против воли замечает мелькнувшее под подолом такое же черное нижнее белье.       — Здравствуй, — смущенно отвечает он. — Письмо в кармане.       Ведьма ловко подцепляет пальцами торчащий из заднего кармана штанов Кузнечика уголок сложенного листа и тут же разворачивает. Принимается читать, поднеся прямо к глазам и щурясь в темноте.       «Ночное зрение», — с уважением отмечает Кузнечик.       Ведьма очень красивая и даже без косметики и своей широкополой шляпы остается Ведьмой. Кузнечик искоса поглядывает на нее, перекатываясь с пятки на носок и изо всех сил стараясь оставаться незамеченным. Он гадает, видел ли кто-то еще, кроме него самого, Ведьму такой – с остатками не до конца смытой туши под глазами и маленьким прыщиком на носу, не скрытым этими их непонятными кремами из маленьких баночек. Наверное, только Череп. При мысли о нем Кузнечик поспешно отводит взгляд от тонких улыбающихся губ и мучительно краснеет, глядя себе под ноги. Ведьма взрослая, высокая и опять-таки очень красивая, у нее в наличии все руки и ноги, а еще черные-пречерные раскосые глаза, словно притягивающие к себе весь свет и не выпускающие его обратно. Она все видит, все знает, и все ее опасаются. А у Кузнечика нестирающиеся веснушки на носу и щеках, россыпь совсем не незаметных прыщиков на лбу, и весь он длинный и несуразный с пустыми болтающимися рукавами, и....       Ведьма дочитывает письмо, и мелькнувший в темноте огонек мгновенно съедает бумажку, оставляя лишь пепел, который мгновенно теряется на грязном полу. Она улыбается — уже Кузнечику, а не рукописным строкам — мимолетно гладит его тонкими пальцами по щеке и говорит, как и всегда:       — Спасибо, Кузнечик, — и, почти сразу же: — Ты чего такой горячий? Ты случайно не заболел?       Кузнечик вспыхивает — хотя, казалось бы, куда уж больше, он и так чувствует себя добротно сваренным раком — и мотает головой.       Ведьма ловит его испуганный взгляд, смотрит на него своими черными глазами, а потом начинает тихо хрипловато смеяться. У Кузнечика по спине сбегает целая толпища мурашек.       — Череп меня убьет, — шепчет он, опуская голову и пряча пылающие щеки.       — Ну что ты, глупый. — Она кладет руки ему на плечи и наклоняется, чтобы быть вровень. — Он же считает тебя маленьким.       Кузнечик замечает краешек простого черного бюстгальтера в вырезе ее футболки. Его ведет в какие-то совсем дальние дали, и, пьянея от собственной смелости, он спрашивает:       — А если бы я был из вас... из старших, ты бы... со мной встречалась? – Последние слова он выпаливает так быстро, что они сливаются в один нечленораздельный звук, но Ведьма понимает.       Она несколько секунд смотрит на него очень внимательно, словно пытаясь разглядеть что-то, а Кузнечик завороженно – заколдованно – смотрит на нее в ответ. Потом она прикрывает веки с остатками туши, прячая ведьмовские глаза, и качается вперед, коротко касаясь своими губами его. Так же быстро отстраняется и, приложив к губам ошалевшего, едва дышащего Кузнечика палец, тихо шепчет:       — Никому. А то прокляну.       Но ее «прокляну» сейчас кажется каким-то совсем не страшным, а даже немного веселым. В черных глазах Ведьмы Кузнечик видит смешливые искорки, так что по его лицу сама собой расползается глупая счастливая улыбка, и он согласно кивает. Ведьма улыбается в ответ, коротко треплет его по волосам и уходит, не прощаясь. Темнота дверного проема почти сразу поглощает ее стройный силуэт, а спустя пару секунд гаснет и эхо легких шагов.       «Улетела», — с восторгом осознает Кузнечик. Он будто наяву видит, как в раскрытую ладонь ложится метла, как Ведьма вспрыгивает на нее и бесшумной тенью несется через лестничные пролеты.       Кузнечик облизывает губы, с волнением ощущая на кончике языка горьковатый привкус — это сигареты, которые курит Ведьма. У него метлы нет, так что приходится красться на цыпочках, озираясь через каждый шаг, чтобы ненароком не наткнуться на таких же ночных путешественников.       В спальне он забирается в кровать к Слепому — тот все равно услышал его еще на подходе, а если вдруг спал, то уже точно проснулся – и долго рассказывает, борясь со страхом, восторгом и смущением одновременно. Слепой раздраженно шикает на него, когда Кузнечик переходит на совсем уж громкий шепот, но все же слушает, глядя куда-то сквозь него белесыми глазами.       — Череп тебя убьет, если узнает, – в конце концов ворчливо заявляет он, зевая, и отпихивает тяжело дышащего после длинного рассказа Кузнечика.       — Я только тебе рассказал, больше никому. Ведьма сказала, вообще никому нельзя, но тебе-то можно, – совсем шепотом отвечает Кузнечик и продолжает, мечтательно закатывая глаза:       — Она такая красивая, и волосы у нее такие черные-черные, даже днем. Как будто ночь в них поселилась...       — Философ ты, Кузнечик, — насмешливо констатирует Слепой и прицельно тыкает ему пальцем в лоб, возвращая на землю с небес (черных, как волосы Ведьмы).       Кузнечик скашивает глаза на бледный палец.       — ...и пальцы у нее такие длинные и очень красивые, – продолжает он, – как вот у тебя, Слепой.       Палец тут же исчезает со лба, и Слепой быстро отворачивается, недовольно сопя.       — Ну, ты чего? – непонимающе спрашивает Кузнечик.       — Ничего, спи давай. Поздно уже. Вставать рано.       — Ну, Слепой, — тянет Кузнечик, кладя подбородок на белеющую в темноте горячую щеку. — А ты что такой горячий? Повернись ко мне.       Слепой вздыхает и поворачивается. Глаза у него уже закрыты.       — Доволен?       — Да, — Кузнечик устраивается поудобнее и молчит несколько минут. – А можно я тебе еще расскажу немного? – не выдерживает наконец он.       – Можно, – смиренно вздыхает Слепой.       Под утро Кузнечику снятся тонкие улыбающиеся губы, мелькающее под длинной футболкой белье, черные волосы и длинные пальцы. Кузнечик во сне никак не может решить, ведьмины это пальцы или пальцы Слепого. Пальцы трогают сухими подушечками его закрытые глаза, проводят, приминая, по ресницам и останавливаются у губ, легонько надавливая. Во сне Кузнечика снова целуют, и он счастливо улыбается.