Ты выйдешь за меня cнова

Он откопал ее только к восходу. Первую половину ночи пил, плакал и причитал, разговаривая с красным, обитым генуэзским бархатом креслом. Вторую — брел через весь город сначала в лес, потом к зданию ратуши. Взбирался по отвесной стене на колокольню, звонил в колокол. Приезжала повозка пожарных на ложных вызов, но не заметила его среди теней в неверном лунном свете. Пьян, но не немощен, несчастен, но пока еще не погублен. Не лишен остатков разума. Он нашел-таки дорогу на кладбище. Несколько часов простоял под проливным дождем, опираясь на небрежно воткнутую в землю лопату. И наконец начал копать. Казалось, ее погрузили в могилу намного глубже, чем на шесть футов. Несколько раз он садился на колени и разрывал чернозем руками. Безумный и чумазый, он напугал бы до смерти сторожа, но тот всю ночь не рисковал вылезать из тесной сторожки, закутавшись в старую овечью шкуру, зажег керосиновую лампадку, читал Послание от Иоанна и даже не смотрел в сторону окна в черноту, где лило как из ведра. Солнце пробилось сквозь низкие, висящие голубыми лохмотьями облака и обожгло его худое испачканное лицо. Он хрипло зарычал и погрозил горизонту кулаком. И заторопился, доставая ее тело из разломанного гроба. Торчащие из кривых досок гвозди оцарапали его сухую пергаментную кожу, но ни капли крови из раны не пролилось. Он не заметил пореза, пристроив ее на плечо, и поспешил прочь, пока ветер окончательно не разогнал тучи или не прижал их к городку белесым туманом. Ее не бальзамировали, хотя он просил, она упрямо не указала ничего в завещании. Трупные газы обезобразили ее статные нежнейшие формы, гниение и разложение цветными пятнами обласкали тело. А черви… но червей он не заметил. Может быть, они не осмелились тронуть его единственное сокровище, убоялись его гнева? — Моя Джоконда, — прошептал он, усадив ее в красное бархатное кресло. Но улыбка на ее устах не заиграла, проваленный рот скалился, и обнаженные зубы будто приглашали на танец саму смерть. — Ну почему... Он ехал три дня и три ночи, скакал галопом без роздыху, загнал восемь лошадей. А девятая испустила дух тут, в лесу. И остаток пути он пробежал, не помня себя, на своих двоих, и всё слишком поздно, поздно, поздно. Он не успел к ее смертному одру, он не успел помешать отпеванию, причастию и соборованию, он не успел ничего. Треклятый король и жажда наживы, что выгоняли его вечно из города, заставляли разъезжать, умножая богатства и проливая невинную кровь. Он не прислушался к зову разума, раз уж сердца не имел, он не остался, когда она занемогла, его Джоконда. Теперь он навеки один, ничего не исправить. Он не успел ее обратить. Она мертва, мертва как колода, испущен последний дух. Он схватил ее за руки, истошно завыв. Отпустил и разорвал на себе сорочку, разодрал грудь. Белесые полосы от ногтей, обезумевший взгляд, в котором бился ответ, один правдивый ответ. Всё, на что обрекал его злой неподкупный рок. Нет крови из ран, нечему проливаться. Нет уже и самих ран, затянулись. Он снял ее с кресла и понес наверх. Второй этаж роскошного жилища, третий, мансарды, чердак... пройдена последняя шаткая лестница к омытой дождем крыше. На дорогую красную черепицу он положит жену и воззовет к дьяволу, раз с небесами его род тысячи лет как не дружен. Он будет ждать, пока день поклонится закату, а солнце в очередной раз отравится краснотой сумерек и умрет. И оставит их наедине с царицей ночи, с его горем, надеждой и отчаянием. Не будет вознесено молитв, не воскурится никакой фимиам: он разожжет огонь из тленной плоти, он высечет искры; он избавит ее от страданий на том свете и подвергнется мукам сам — здесь, хорошо зная, что путь на ту сторону ему закрыт. И если сожжет Джоконду без следа и пепла, если потеряет последнее, а царица не сочтет его достойным милости, не сжалится — он не спрячется в склеп, который горе превратило его дом, останется на крыше до нового восхода. Не покроется ранами, не украсится струпьями… но превратится в один большой страдающий ожог. Он высек огнивом искру с посеребренного конька крыши и поджег кончики ее белокурых волос. — Джоконда, — промолвил он последний раз. А сторож, которому всю ночь снились похабные небогоугодные кошмары с участием танцовщиц кабаре, пробирался меж домов тихо на работу, взглянул на богато изукрашенную крышу не случайно, а зависти ради... и запнулся посреди улицы, крестясь и бормоча дурным голосом молитву. Не увидел лиц, но пытливо прилип глазом к силуэтам: мужчина, что держал за руку горящую женщину, кричавшую безмолвно широким зевом рта. Мужчина, что тоже кричал, но никак не мог докричаться. Мужчина ли?.. Молодой несчастный вампир, что познавал первые тяготы вечности. И на прикушенных губах его, над острыми зубами, нового только испробованного яда застыл горький вкус.