Пой мне ещё.

В этой квартирке так непривычно-тихо, что каждый шорох и каждый скрип разносится оглушительно громко, заставляя подобраться и положить пальцы на рукоятку волшебной палочки… Чтобы тут же, мысленно ругаясь на собственную паранойю, прикусить губу и отпустить магическое оружие. Тихо, в обратную сторону крутится магнитофон, в доме темно, шорохи, скрипы, и так не хочется верить, что это – снаружи. Что там кого-то убивают. Что там вспыхивают насмешливо и хищно ядовито-зелёные вспышки смертельного заклятья. Что там идёт война. Не сойти бы с ума… Не сойти бы с ума. Марлин тихими шагами бредёт в сторону кухни, там тускло горит что-то: свеча? Люмос на кончике волшебной палочки? Маггловская лампа? Сириус в последнее время пристрастился ко всяким маггловским штучкам, на радость своему рыжему приятелю, как его там… Арне? Артур… Точно, Артур Уизли, нескладный и тощий, в нелепой одежде, с широкой улыбкой. Лили как-то сказала: «Арчи и Сириус – прямо два брата-акробата, куда там Регулусу!». Марлин рассмеялась, а про себя покачала головой. Нет, нет, вовсе Артур на Блэка не похож, ну ни капельки. Да и никто на него не похож, на этого невыносимого, наглого, заносчивого… На любимого. А вот и Блэк. Сидит на шатком стуле, поджав под себя одну ногу в голубых джинсах и прижимая к тощему животу гитару. За ухо заложена сигарета, а пепельница на столе полна окурков. И горит свеча. - МакКинон, - улыбается ей одними глазами. – Не спится? Она молчит. Садится на соседний стул, поджимает ноги и натягивает широкую мужскую майку на округлые девичьи колени. Кусает губы и старается не смотреть на Сириуса – только роняет чуть слышно: - Спой, Бродяга. Его пальцы горячие, грубоватые на ощупь, с короткими твёрдыми ногтями, от них немного пахнет горечью табака. Марлин знает: он любит притягивать к себе за ворот, любит забираться руками под одежду и прижимать ладони к лопаткам, словно пытаясь согреть. Марлин даже не верится, что эти наглые, жёсткие руки могут так нежно, так медленно и любовно, так, что даже немного ревнуешь, дотрагиваться до гитарных струн, и извлекать из них такие нежные и лёгкие звуки. Сириус поёт хрипловатым тихим-тихим голосом на грани слышимости. Поёт, закрыв глаза, и красивое, хоть и небритое, лицо его непривычно серьёзно. - И лампа не горит, И лгут календари… И если ты давно хотела что-то мне сказать, То говори. Любой обманчив звук. Страшнее тишина, Когда в самый разгар веселья падает из рук Бокал вина. И тёмный кабинет, И ждёт в стволе патрон… Так тихо, что я слышу, как идёт на глубине Вагон метро. И Марлин не знает, что это такое – метро – но ей кажется, что это нечто тихое, шуршащее шинами, и что там пахнет как в банке Гриннготс, что было бы здорово прокатиться с Сириусом в этом метро… Он бы шептал ей на ухо всякие романтичные глупости – он ведь умеет, хоть и скрывает! – и перебирал пальцами её волосы, точно струны гитары… - На площади полки. Темно в конце строки… И в телефонной трубке эти много лет спустя Одни гудки. И где-то хлопнет дверь, И дрогнут провода… Привет! Мы будем счастливы теперь И навсегда. Привет! Мы будем счастливы теперь И навсегда… И – показалось ли? – голос его дрожит. Хлопнула дверь? Это ветер, это всего лишь ветер, ветер того неприветливого и неустойчивого мира снаружи, мира, который в любой момент может рухнуть и разлететься на сотни блестящих осколков. Но пока что не существует для них этого мира. Пока звучит тихий мужской голос, пока звучит мягко и мелодично так любимая им гитара. Пока она касается тёплыми пальцами его небритой щеки, мягкими губами – обветренных обкусанных губ… Блэк, конечно, невыносимый, наглый, нахальный, заносчивый… но когда он поёт этим своим тихим хрипловатым голосом, когда он целует горячими горькими от сигарет губами – об этом как-то забываешь. Как и о войне, что снаружи.