Город пахнет тобою

— Первый раз вижу, чтобы у человека за такой короткий промежуток времени выражение лица изменилось несколько раз да еще так кардинально, — усмехнулся он. Я подобрала челюсть с пола и протерла глаза. Не мерещится. — Твои вещи. Мой попутчик положил пакет на стул. Как же его? На Ш что-то… Шипящее. Шепелявое… Боже, как же его? — А сумка? — кое-как нашла в себе силы спросить я. Ну как же его? Штудгар? Нет, так сорт лука называется… Как же? Штрудель? Нет, стоп! Штрудель — это фигня такая с яблоками и корицей. Вкусная, между прочим. Господи, какая ерунда в голову лезет… — Ой, сумка в машине осталась. Забыл, — он смущенно улыбнулся. Как же тебя зовут? Я ведь действительно не помню. — Фрау Шмидт сказала в обед, что тебя можно забрать. Извини, я лазил по твоим карманам и сумке, хотел найти телефон или какую-нибудь записную книжку, чтобы позвонить кому-то из твоих друзей, но… — Я телефон в Гамбурге оставила… — тихо пробормотала. — На каминной полке… — Ну вот. В общем, я не нашел никого, кого бы можно было попросить тебе помочь, и решил сам стать твоим другом. Тебе же все равно не у кого здесь жить, а в подружку я не поверил. Я возмущенно усмехнулась. — Ну, конечно! Ты думаешь, я — больная, чтобы идти куда-то с незнакомым мужиком? А потом в каком притоне меня будут выискивать? — Я от чистого сердца, — обиделся парень. — Дело твое. Я хотел предложить отдельную комнату в своей квартире и посильную помощь. — Спасибо большое, — фыркнула я. — Но сегодня-завтра мне перекинут деньги, и я уеду домой в Россию. Теперь, когда сумка нашлась, меня ничто не держит в этой стране. Он вопросительно посмотрел на меня и нахмурился. — Мария, а документы у тебя где? — О! Он знает, как меня зовут, а я не помню его имени. Позор мне. У меня же не было никогда таких проблем. — В сумке. — Вытряхнула вещи на кровать, с удовольствием отмечая, что они чистые и выглаженные. Начала натягивать джинсы. — В твоей сумке было двадцать пять евро, всякая ерунда и никаких документов. Я посмотрела на него, как на придурка. — Подожди, я только ночью прилетела из Португалии с этой сумкой. Я не разбирала ее и ничего не вытаскивала. — Значит, у тебя вытащили всё. — Исключено, — нервно хохотнула я, вспоминая, что сумку-то я вытряхивала, и что Билл, падая, сбил стол… — А диктофон там есть? Блокнот? Органайзер? — Блокнот есть, а диктофона и органайзера нет. Кошелька тоже нет. Просто двадцать пять евро и мелочь валяется. — У меня нет кошелька… — обхватила лицо руками и плюхнулась на кровать. Кажется, я знаю, где мои документы. Вряд ли их вытащили. Вокруг меня никто подозрительный не крутился, меня не толкали, не отвлекали. Сумка все время была при мне. Хотя не факт. Я была в таком состоянии, что… — А кредитки? Три карточки? Он покачал головой. Я чертыхнулась. Странное ощущение. Я возлагала такие надежды на свою сумку, а в ней нет того, что мне сейчас действительно необходимо. Кажется, что меня жестоко обманули. — Девушка, если вы думаете, что я буду ждать вас вечно, то глубоко ошибаетесь, — резкий голос фрау Пурген вернул меня на землю. Я вздрогнула и дернулась, как от крысы, которую суют в лицо. Растерянно посмотрела сначала на нее, потом на парня. Страшно. Безумно страшно. Фрау Пурген предлагает мне официальную государственную ночлежку, в которой я хотя бы буду защищена, и плевать, что придется жить в компании наркоманов и бомжей. Он предлагает свое жилье, и черт его знает, чем дело кончится. Этот тип вполне может оказаться сутенером и содержать бордель, а меня притащить туда… ну понятно зачем. Паспорт должен быть в сумке. Я не могла потерять его или оставить у Каулитцев. У фрау Пурген безопасно. У него, теоретически, лучше. Никому и в голову не приходило, что больше всего на свете в данный момент я мечтаю оказаться рядом с тем, из-за кого вынуждена принимать такое сложное и опасное решение. Казалось, что сейчас Билл откуда-нибудь выскочит и радостно заорет: «Сюрприз!» Только вот беда, он не выскочит и не заорет, не закроет собой, не прогонит всех этих чужих людей прочь. Я одна. Меня больше некому защищать. — Извините, фрау Пурген… — Пёрцген. Моя фамилия Пёрцген, — поморщилась она. — Извините, фрау Пёрцген, но, как вы и мечтали, за мной приехал друг с работы. Поэтому я приняла решение отказаться от вашего предложения. Женщина окинула его изучающим взглядом. — Штефан Шолль, — тут же протянул он ей свои документы и визитку. Точно! Штефан! Как я могла забыть? — Мария работает у нас, точнее в Гамбургском филиале. Я думаю, мы решим все возникшие недоразумения. — Почему вы сразу не сказали? — обернулась она ко мне. — Я сказала. Но вам было удобнее считать меня шлюхой. — Что вы! — включился в игру Штефан. — Мария порядочная фройлян. Просто у всех бывают срывы. Вы же понимаете? Фрау Пурген пристально посмотрела на меня. — Вы не обязаны идти с ним, если не хотите. Вы можете пойти со мной, и этот человек ничего вам не сделает. — Фрау Пёрцген, поверьте, это мой друг и с ним я в безопасности. Вы можете переписать его адрес из документов, взять телефон и визитку, проверить, в конце концов, если он вызывает у вас какие-то подозрения — позвонить, например, на работу или в полицию. — Краем глаза я следила за его реакцией. Штафан энергично кивал и, казалось, готов был с честью выдержать это испытание. Был бы сутенером или кем-то другим, так бы не рвался удостоверить свою личность. — Да, пожалуй, я так и сделаю. Она забрала визитку и вышла в коридор, набирая чей-то номер. — Кто это? — следил за ее действиями Штефан. — Социальный работник. Отвратная тетка. — По-моему, она меня не за того приняла, — ухмыльнулся он. — У нее все такие, — отмахнулась я, прилизывая руками взъерошенные волосы. — Ты со мной или с ней? — А ты бы что выбрал на моем месте? Я отдала тетке принесенные ею вещи, поблагодарила за заботу и всячески расшаркалась ножкой, выпроваживая вон. Потом Штефан дал мне время привести себя в порядок и нормально одеться. Не знаю, что я делаю и зачем еду к чужому человеку, но, по большому счету, уже все равно. Я одна в этом мире. И будь, что будет. Второе потрясение ждало меня на улице. Называлось оно БМВ М5. Красивая серебристая тачка, говорящая, что у ее хозяина все окей с финансами. Нет, я ездила на машинах и покруче, но как-то раздолбанные кеды Штефана, убитые джинсы и растянутый джемперок ничем не выдавали в нем обеспеченного человека. — А где ты живешь? Куда мы поедем? — Грюневальд. Знаешь озеро Халензее и парк Грюневальд? Вот в этом районе. Подойдет? Я присвистнула. — Сойдет, хотя можно было бы и поприличнее район выбрать, — с ехидной улыбкой выдала я и плюхнулась на переднее сидение, взяв сумку на колени. Грюневальд считается самым фешенебельным районом Берлина, там живут крутые бизнесмены, архитекторы и преуспевающие стоматологи. Может Штефан там работает у кого-то? Вроде бы нет… Он же говорил, что дизайнер, нет? Не помню. — По крайней мере, это лучше Кройцберга, который предлагала эта милая фрау Пурген. — Я смотрю, ты к ней прониклась, — улыбался Штефан. — Хотя тут я согласен, выбирая между Кройцбергом и Грюневальдом, я бы тоже предпочел второе. Ты вещи проверь, вдруг что пропало. — Я тебе доверяю, — мрачно отозвалась я. Какой смысл что-то там проверять, когда ни одной полезной вещи в моей сумке не осталось. Штефан вел машину непринужденно, аккуратно и бережно, ни куда не спеша, не дергая и без резкого торможения. В салоне играла тихая классическая музыка, он следил за дорогой и улыбался чему-то своему. Я смотрела в окно. На душе спокойно и пусто, в руках выписка из карты и справка из больницы. В голове ни единой мысли. Хотя одна мысль все ж была: — Скажи, а как ты меня нашел? Ты же уехал. Я видела. — А я тебя и не искал. Я не уехал. Мне не понравилось твое лицо, когда ты мне рукой помахала. Она было слишком растерянное. Ты стояла, оглядывалась и явно спрашивала себя: «Мой бог, какого черта я тут делаю?» Тогда я подумал, что ты, наверное, даже не отдаешь себе отчет, куда приехала, что нет никакой подруги, ты откуда-то… от кого-то, будем называть вещи своими именами, сбежала и тебе явно нужна помощь. Я хотел пригласить тебя к себе. — Ты всех приглашаешь? — Нет. Просто в поезде я подумал, что вот моя сестра замужем. Допустим, она поругалась с мужем и ушла от него в ночь. Пришла на вокзал, бездумно села в первый попавшийся поезд и куда-то поехала. Приехала в чужой город, где у нее нет ни друзей, ни знакомых, никого. Знаешь, о чем бы я молился, если бы такое случилось? Чтобы ей попался добрый человек и помог. Мне кажется, что, если я совершу добро, то однажды оно ко мне вернется, и, когда кому-то из моей семьи будет нужна помощь, им на пути встретится добрый человек. — В России говорят: «Делай добро и бросай его в воду, оно не пропадет, добром к тебе вернется». — Вот да! Понимаешь, жизнь — это бумеранг. Сейчас я помогаю тебе, а кто-то поможет мне. Возможно, кому-то помогала ты, а сейчас тебе помогу я. Равновесие, понимаешь? Я кивнула. — Вот. Я попросил таксиста подождать, пошел к тебе. Ты не видела, спиной ко мне стояла. Потом тебя повело в сторону, и ты упала в лужу. Ну, там сразу крики, суета. Я тут же вызвал «Скорую». Тебя привезли в больницу, одежда вся мокрая до самых трусов. Они, конечно же, тебя раздели. Пока все бегали, я твою одежду и сумку забрал, чтобы не потерялось ничего. Врач говорит, что документы нужны. Я в сумку — там нет ничего, по карманам — пусто. Сказал, кто ты. Отдал твои вещи в химчистку. Неделю думал, и в итоге решил, что без документов тебя отправят только в приют или какой-нибудь реабилитационный центр, ну и что тебе там делать? — Может я беглая проститутка, кинула «мамку» и когти драть? — приподняла я бровь. — Вряд ли беглые проститутки будут столько рыдать и ходить с подобным выражением на лице. Скорее всего, у тебя какие-то нелады с возлюбленным, и ты гордо удалилась из его жизни. Это объясняет твое страстное желание вернуться домой. — Ты всегда такой проницательный? — Работа у меня такая — угадывать тайные желания людей. Я хмыкнула и отвернулась. Еще одна фея, блин. — А что у тебя все-таки случилось? — Дааа, — махнула я рукой, поморщившись. — Я опять попыталась полететь, и ничего не вышло. Видимо, крылья мои скреплены воском, как у Икара. Я такая же глупая, как и он. — Зато есть стимул что-то поправить в конструкции крыльев. — К сожалению, тут надо менять конструкцию мозга. Штефан снова улыбнулся, посмотрев на меня. Я же наоборот отвернулась, украдкой вытирая слезы. Рожденный ползать, летать не может… Мы подъехали к красивому большому дому… с башенками. Вокруг зелень, ели. Аккуратные дорожки. Клумбы с тюльпанами и гиацинтами. За деревьями виднеется парк. — Ты здесь живешь? — раззявила я рот. — Миленькая халупа, да? — усмехнулся Штефан. — Сумку опять забыла. Я сгребла вещи, он закрыл машину, и мы пошли к подъезду. Квартира располагалась на втором этаже. Я по привычке разулась в коридоре, чем вызвала удивленный взгляд Штефана, и скромно прошла за ним в комнату. — Это гостиная, — остановился он. Светлая, уютная комната в бежево-шоколадных тонах. Красивые гардины. Мягкий диван и два кресла. Большой фикус бенджамина у окна. Телевизор… не очень современный. Аквариум у стены с оранжевыми рыбками. Ничего лишнего. — Пойдем, я покажу твою комнату. Моя комната выходила окнами на парк, что я тут же заценила. Стены нежно-салатовые. Кровать накрыта ярко-зеленым шелковым покрывалом с золотой бахромой и выложенным по периметру тонким золотым шнуром. Письменный стол у окна. Серебристый тюль с зеленовато-золотым люрексом. Книжные полки, с которых свисают вьюны с пестрыми листьями и разросшаяся традесканция. Шкаф купе с большим зеркалом. Комод завален игрушками, два стула по бокам. А в углу белое пианино! — Спасибо, мне здесь очень нравится, — растрогалась я. — Ну вот видишь, а ты все: «Хочу в приют, хочу в приют!» Идем дальше. Третья комната оказалась спальней Штефана. Обои с рисунком типа осыпавшиеся кое-где пески Сахары. Что-то в египетском стиле. На стенах папирусы. У окна бамбук в стеклянной вазе. Кровать из разряда удобных траходромов. Люстра и бра тоже как будто с востока. На полу циновка. На окнах бамбуковые жалюзи. Прикольно. Неожиданно я бы сказала. Гостиная классическая. Комната сестры скорее спальня принцесски, что странно для девушки, вышедшей замуж и уже родившей ребенка. До кухни мы пока не добрались. Но я была уверена, что там хай-тек. Интересно, он из принципа не придерживался одного стиля в квартире? Такое чувство, что тут каждую комнату ремонтировали в разное время разные дизайнеры. На кухне, как я и предвидела, царил хай-тек — везде серебристый металл, черная глянцевая плитка на стенах и полу. Потолок подсвечен неоном. Я ухмыльнулась. Как тут есть-то можно в этой черноте и металлическом холоде? Ладно, главное, чтобы ему нравилось. — Ты специально так делал, чтобы все было по-разному? В смысле, в разных стилях? — Да. Не хотелось, чтобы глаз к чему-то одному привыкал. Опять-таки разнообразие. — А сколько лет сестре? Сколько вы не живете вместе? — Двадцать пять. Она уехала три года назад. А тебе сколько? — Двадцать два. В январе исполнилось. На Рождество. — Рождество в декабре. — Всё у вас не по-людски, — фыркнула я с улыбкой. — Как ее зовут? Штефан помедлил. Улыбнулся, как-то странно на меня посмотрев. — Мария. — Врешь! — аж подпрыгнула я. — Честное слово. Я зову ее Мари. Она живет в Кельне. Мы ездим друг к другу в гости. Немного успокоившись и расслабившись, поняв, что в действиях Штефана пока что нет никакой агрессии, и он боится меня так же, как я его, я начала думать, как выехать из страны. Если бы у него был компьютер и Интернет, я бы уже нашла всю нужную мне информацию. Но компьютера нет (Штефан сказал, что тогда бы он работал и дома, а дома надо отдыхать), посему пришлось прикидывать план действий на бумаге. Вещей в сумке на самом деле оказалось в два раза меньше, чем было. Пропали косметика, органайзер, диктофон, паспорта с кредитками и ключи от московской квартиры. На диктофоне было интервью с Шарлем Азнавуром. Мы с ним впервые встретились в прошлом году в Кремле, пообщались о жизни, о музыке. Он много говорил об Армении, о своих корнях. Это было даже не интервью, а монолог, когда я внимала каждому слову этого великого человека. Я была с ним, когда армяне принимали его как дорогого гостя на праздничном ужине. Смотрела на него с вдохновением, когда он тянул что-то армянское. Оказалось, что его на самом деле зовут Шахнур Вагинак Азнавурян. В тот вечер мне казалось, что я приобщилась к какой-то тайне. До отъезда в Москву, уже находясь в туре, ребята были приглашены на благотворительное мероприятие, где я случайно встретилась с месье Азнавуром. Конечно же, я подошла к нему, не смея быть узнанной, но желая отблагодарить за прекрасное время, проведенное в его компании в прошлом году. И о чудо! Маэстро узнал меня. И даже вспомнил мое имя! И опять мы проговорили с ним весь вечер, я смотрела на него влюбленными глазами и готова была целовать его руки от восхищения и благоговейного трепета. Меня касалось крыло истории, и я старалась впитать в себя всё-всё-всё до последней капли. Пожалуй, диктофон и органайзер со всеми контактами — это моя самая большая потеря в этой истории. Одни убытки от этого Каулитца! Вечер я провела на телефоне. Сначала дозвонилась до Полины и попросила ее положить деньги не на карточку, а кинуть переводом через какой-нибудь Вестерн-Юнион. Полина деньги уже перевела, так что тут я обломалась по полной программе. — Ты же просила сама! — возмущалась она. — Что у тебя случилось? — Тебе уже звонили эти? — хмуро спросила я, избегая называть имена. Не за чем Штефану знать мой круг общения. — Нет, никто не звонил, но я чувствую по твоему голосу, что что-то случилось. Маш, у тебя все в порядке? — Нет. Мы расстались. У меня нет документов и денег, я живу у чужого человека и мне нужна твоя помощь. — Да, можешь на меня рассчитывать. У кого ты живешь? Дай мне его координаты? Как зовут? Ты же понимаешь, как это опасно! А если он с тобой что-нибудь сделает! Немедленно дай мне его адрес! — Это лишнее. Мне нужны для посольства документы, подтверждающие мою личность. Желательно, чтобы была моя фотография и печать. Пожалуйста, сходи в ЖЭК, в ОВИР, в наш отдел кадров в издательстве, в Союз журналистов, я не знаю еще куда… Выписки там возьми, справки, что я живу в Москве, что я есть, я существую. Перешли их Штефану на работу факсом, он мне принесет всё. Запиши телефон. — Штефан продиктовал номер. — Полина, только пообещай мне, что ты ничего им не скажешь, как бы тебя не уговаривали. Ты не знаешь, я не звонила, ты не в курсе. Пожалуйста. — Что произошло? — серьезным тоном спросила она. — Тур приостановили. Он уехал домой из-за ларингита, мне пришлось остаться. А потом мы с его братом приехали на день раньше, среди ночи. Ну и как в анекдоте… — Ты его застукала с другой? — ахнула Поля. — Да. Он какую-то пургу пронес про брата, а потом назвал меня содержанкой, группис и блядью, которая всем дает. В трубке повисло молчание. — Маш, может, ты не правильно поняла? Может, он не то имел ввиду? Ты же говорила, Билл тебя любит и пылинки сдувает. Он просто не мог такого сказать. — Поля, у меня все в порядке со зрением и слухом. Он был с телкой и опустил меня при всех ниже плинтуса. Я хочу домой. Собери для меня документы, какие сможешь. Я больше не хочу ничего про него слышать. — Тебе надо с ним поговорить. Уверена, это какое-то недоразумение. Может все не так, как ты думаешь. Может, она… Он прям лежал с ней в постели? — Давай не будем по телефону. Я приеду и все расскажу. Всё равно мне надо будет кому-то обгадить жилетку соплями. Помоги мне убраться из этой чертовой страны, — слезы потекли по щекам. Штефан, сидящий рядом и смотрящий на меня весь разговор, суетливо начал лазить по карманам в поисках платка. Протянул мне почти свежий носовой платок. — Я постараюсь побыстрее, Машут. Ты только не плачь. Мало ли говнюков на свете? На всех слез не напасешься. Родриго знает? — Нет. И не вздумай ему сказать об этом! — Зря. Я с Родькой общаюсь. Он за тебя его уничтожит, одно лишь слово. Хочешь, я сама ему позвоню? Он завтра же тебя из Берлина вывезет, куда скажешь. У него связи по всему миру. — Не надо, я сама. Документы мне собери для посольства. — Маша, дай мне свой адрес. Ты же понимаешь, что жить у чужих опасно. Если с тобой что-то случится, никто тебя даже найти не сможет, ты это понимаешь? — Я не могу. Мне неудобно. Это хороший район. Очень престижный. У меня окна на парк, а за деревьями видно озеро. Дом с башенками. Второй этаж. Квартира восемнадцать. Парень хороший, адекватный вроде бы. Я тебе потом скажу, не сейчас. Его не будет, позвоню и скажу нормально. При нем не хочу, хорошо? — Я поняла и записала все. Постараюсь все сделать очень быстро. Не кисни там. Скоро увидимся! Все-таки позвони ему, я уверена, он волнуется и ждет твоего звонка. — Нет. Родриго — это прошлое. В моем будущем больше нет прошлого. Спасибо тебе, дорогая. Целую нежно. Полина права. Мне надо сделать всего один звонок, и все проблемы решатся волшебным образом. Я не хочу. Я категорически не хочу впутывать Родриго в это дело. И общаться с ним тоже больше не хочу. Я решила начать жизнь с чистого листа, забыв обо всех своих любовниках. Я больше никому не позволю себя предать и тем более бросить. Пусть катятся к чертям! Я выживу! Разговор с мамой был коротким. Я объяснила ей, что попала в затруднительную ситуацию, что у меня заблокированы карточки с деньгами и мне нужны наличные. Скромно попросила две тысячи. Мама заволновалась, спросила, что и как, все ли в порядке с мальчиками, я обещала ей рассказать позже, так как денег на телефонной карточке нет, а мне еще надо сделать пару звонков. Продиктовала все данные Штефана и сказала, что очень жду денег. Мама обещала прислать в понедельник. Хорошая у меня мама, умная, не задает лишних вопросов. Ночью я не смогла себе позволить расслабиться. Решила спать без снотворного — боялась, что Штефан припрется и начнет требовать близости. Никакого плана на этот случай у меня не было. Я прекрасно понимала, что целиком в его власти, однако просто так не дамся и удеру при первой же возможности, слава богу, и окна открываются, и не слишком высоко. Все-таки очень страшно ночевать в доме абсолютно незнакомого мужчины. В голове крутились разные ужасные картинки, по телу бегали мурашки — мысленно я уже сопротивлялась, расцарапала ему лицо и лягнула в пах. От моей крутой расправы Штефана спасло только то, что он так и не пришел. Но заснуть я все равно не смогла. Вертелась с бока на бок, в миллионный раз прокручивая в голове тот злополучный момент и проговаривая свои всевозможные ответы. Опять вся обревелась. Почему-то именно ночью на меня накатывала жуткая тоска, я начинала себя жалеть, его ненавидеть, потом ненавидеть себя, а его боготворить. Меня кидало из стороны в сторону, то я обвиняла себя в неумении управлять собственными эмоциями и держать ситуацию под контролем, то, обливаясь горючими слезами, фантазировала, как ему там без меня плохо, как он ищет меня и умоляет о прощении. В такие моменты я была то холодной и неприступной, прогоняла его вон и куда-то бежала дальше, то мягкой и нежной и тут же все ему прощала, лишь бы забрал домой. Я вдруг поняла, что совершенно не могу спать без него, что привыкла к его плечу, тихому дыханию, запаху и тяжести конечностей, которые он вечно сгружает на меня. Мне хотелось, чтобы он узнал, что я живу у мужчины. Казалось, что тогда в нем взыграет ревность и обида — вот так брошенная девушка до земли не долетела, ее между этажами перехватили. Я представляла себе, как он будет злиться и беситься. Билл очень ревнивый, Штефан станет для него красной тряпкой. Только ничего он не узнает… Неделя прошла. Если бы он хотел, то уже бы нашел меня… Я больше ему не нужна. Перебралась на подоконник и уставилась на луну, которая то появлялась, то исчезала за тяжелыми рыхлыми тучами. Хочется завыть. Обхватить себя руками и выть, срывая голос, расцарапывая кожу. Надо лечь на пол, как рассказывал он, закрыть глаза и расслабиться. Нельзя!!! Нет! Нельзя делать ничего такого, про что рассказывал он. Его больше не существует. Я — птица вольная. Его не существует. Я свободна. Не существует… «Свободен лишь тот, кто потерял все, ради чего стоит жить». Между прочим, Ремарк тоже звали Марией… Я потеряла. Я свободна. Тебя не существует. Как ты там? Спишь ли? Помнишь ли обо мне? Сон про меня, сон для тебя, для божьего раба… — так бабушка рассказывала можно наслать сон про себя на человека, по которому очень скучаешь. Я смотрела на желтый диск и беззвучно шептала заклинание, не замечая катящихся по щекам слез. Сон для тебя, сон про меня… Мне больно… Мне так больно… Вернись ко мне… Боль убивает. Вернись. Внутри так холодно. Я согрею, ты только вернись. Я не могу… Просто вернись. Звезда, звезда, помоги мне. Звезда… Она не сможет. Сон про меня… Сон для тебя… для божьего раба…