Никотин

Серебряный Плащ сказал, что его ждут люди, и на прохладном ночном перекрестке они разошлись в разные стороны. – Постарайся ни во что не вляпаться в ближайшие несколько дней, – попросил Серебряный Плащ. – Меня ждут люди. Но я приду сразу же, как смогу. Клянусь, это будет очень скоро. Просто меня люди ждут. А ты смотри, не вляпайся. Ты, знаешь… просто не выходи из офиса. Всего пару дней. У тебя есть спящий режим? Заметив, что начал повторяться, он с протяжным вздохом отвернулся и пошел на север. Серебряный Плащ показался Нику не столько взволнованным пропажей сына, сколько грустным, и эта грусть была застарелой и черствой, хотя, по его словам, все плохое случилось с ним буквально на днях. – Эй, тебе не нужна моя одежда и мотоцикл? – через плечо бросил ему Серебряный Плащ на прощание. – До Даймонд-сити путь не близкий. Ник помнил. Он понял шутку, но не засмеялся, потому что не хотелось. Никогда не хотелось. Если бы Плащ стоял сейчас с ним лицом к лицу, Ник бы посмеялся, чтобы эмулировать живое человеческое общение. Он был слишком наблюдателен. Жил слишком долго. Несовершенства его конструкции были известны ему слишком хорошо, и, как всегда, он знал, где выход. Но Серебряный Плащ был уже далеко. Он быстро шел под гору, перезаряжая на ходу свою пушку. За спиной у него болтался старый офисный вентилятор. «Самая ценная находка, если хочешь знать», – сказал он. Ник около минуты смотрел ему вслед, прислушиваясь к своим предчувствиям в отношении этого человека, но ничего не было. Внутри царило спокойствие, и Ник точно знал, что ему делать дальше. Ник работал, как часы. Его тоже ждали люди. По крайней мере, он так думал. Это было его положение, принимаемое без доказательств. Близость и неотвратимость смерти, которую он испытал в плену у гангстеров, настроила его на философский лад. Он шагал по пыльной остывающей дороге, засунув руки в карманы мятого плаща, и раздумывал о чуде появления на свет новой жизни, которое кто-то – возможно, Институт, – сотворил специально для него. Для удобства себя он называл Ником, а того человека – Валентайном. В теории Ник был пустым сосудом, доживающим за Валентайна его безвременно прерванную жизнь. На практике у Ника был голос, характер (что бы это ни было), внешность и воспоминания Валентайна, и Ник думал о нем с теплотой и благодарностью, как о человеке, пожертвовавшем ему свою почку. Если кто-то хотел воскресить Валентайна, скопировав всю начинку на новый носитель, то эксперимент провалился. Судя по тому, как железно (хаха) Ник отделял себя от умершего человека, из-за которого в его голове то и дело оживали невиданные довоенные картины, разработчик чего-то не учел. Если бы Ник не был синтом, он бы подумал о душе. Вместо этого он думал о Дженни. Дженни была прекрасна и невинна, он помнил каждую ее веснушку, ее запах, звук ее голоса, и к своему ужасу помнил как, где и сколько они с Валентайном занимались любовью, но чувствовал себя при этом так, словно подглядывает в замочную скважину. Ник знал и помнил все, но вместо любви и скорби по Дженни испытывал чувство долга перед Валентайном. В конце концов, в каком-то нездоровом смысле Валентайн мог считаться его родителем или братом. Но Ник не пошел бы служить в полицию – ему нравилось быть самому по себе. И его невеста – такая красивая, нежная и родная, но Ник выбрал бы другую. В Даймонд-сити он пришел в предрассветных сумерках, когда было еще темно. – Кто там скрежещет? – спросил страж порядка, щелкнув затвором. Ник вышел под фонарь и показал руки, хотя тот и так его узнал. Лампочка над конторой гудела, доживая последние часы, и моргала от перепадов напряжения. Дверь была заперта, и Ник порылся в карманах в поисках ключа. Он старался не шуметь, хотя по всему видать, что в конторе должно быть пусто. Внутри привычно пахло пылью. Низкий потолок после ночного неба крепко придавил Ника к земле, помог отбросить мысли, приводившие в смятение, и настроил на рабочий лад. Ник запер за собой дверь и направился к столу. Пол тихо заскрипел под его глухими шагами. – Ник! Элли бросилась ему на шею, сбив на пол шляпу. Он только успел заметить розовые вмятины на ее лице, которые она отлежала, заснув за его рабочим столом. – Моя шляпа. Он медленно сомкнул руки за ее спиной, и, сколько бы Элли ни обманывала себя, эти объятия мало походили на человеческие. Незначительным усилием Ник мог расплющить ее грудную клетку, как пресс. Элли на секунду замерла, прислушиваясь, как монотонно и чуть заметно его стальное сердце вибрирует под плащом, а потом отстранилась. – Ты в порядке? – Отделался парой новых дырок, – ответил он. – Учитывая общее состояние обшивки – почти не заметно. Элли снова обняла его только за тем, чтобы скрыть выражение своего лица. Она ненавидела такие шутки. – Я так волновалась. – Ха, – Ник не слишком удачно имитировал смешок. – Я слышал, что женщины привязываются к старым тачками и бытовой технике, но не до такой же степени, чтобы ночевать в конторе на папках. Элли порывисто вздохнула. – Ты же в курсе, что твои волосы могут загореться, если попадут на проводку или… одним словом, внутрь меня? – не унимался он. – Не льсти себе, Ник, – ответила она, опустив голову на его плечо. – Ты не настолько горяч. – Горяч, как адское пекло, – возразил Ник. – Знаешь, какое напряжение нужно, чтобы питать этот исполинский дедуктивный интеллект? А изоляция уже не та, что прежде. Каждые объятия могут стать последними. – Да уж, – всхлипнула Элли. – Особенно если ты и дальше будешь так глупо попадаться плохим парням. Что, если бы не Серебряный Плащ? – Если захочешь поцеловать меня, – сказал Ник, пропустив ее слова мимо ушей, зная, что давно пора было остановиться, и что Валентайн никогда бы не сказал такого вслух, – то помни, что с тем же успехом можно поцеловать розетку в двести двадцать вольт. Элли разомкнула руки и несильно оттолкнула его, когда он не сделал того же. Ник отступил, а она быстро отвернулась и устремилась к раковине. В пустом кухонном шкафу одиноко белела раритетная пачка кофе, которую они берегли для особых случаев. Похоже, Элли считала, что сейчас как раз такой случай. – Ты идиот, Ник Валентайн, – сказала она, набирая воду, и голос ее звучал на удивление беззлобно. – У кухонного комбайна больше чуткости, чем у тебя. Ник подобрал с пола свою шляпу и сел за стол, чувствуя себя уязвленным, хотя она всего лишь поддержала шутку, которую он начал сам и не закончил вовремя, испугавшись ее близости. Валентайн из глубины его памяти тоже назвал его идиотом и потребовал немедленную дозу никотина. Перед ним лежали папки с делами. Исчезновения, похищения, мощь Института, происки синтов, не отличимых от настоящих людей. Каждый раз, глядя на себя в зеркало, Ник сомневался в правдивости слухов и в мощи Института, как Валентайн в свое время сомневался в существовании Бога. День, когда, вернувшись домой после чудесного спасения из лап бандитов, он сможет поцеловать настоящую женщину и лечь с ней на письменный стол, станет поистине судьбоносным для науки.