Рассвет

      Лениво заламывая пальцы и хрустя костяшками, прежде чем взять карандаш, Лила думает о том, что в ее жизни слишком много солнца. Раньше это казалось чем-то хорошим, а сейчас ей кажется, будто она под ним медленно сгорает. В классе всегда было настолько душно? Солнце печет слишком сильно сегодня сквозь стекло, лучами выжигая на ее теле полосы, будто клеймо.       Еще одно такое же солнце сидело за пару метров от нее. Девушка за второй партой была ЛедиБаг, ослепляющей ее уже давно. Правда, именно Лила сейчас прожигала ее насквозь взглядом, так, что ученица загорелась бы, будь у нее лазерный взгляд. К счастью для обеих, ее стихией была иллюзия; на огне и поджигании специализироваться как-то не приходилось. Вообще, Лила была рада, что сидела позади Маринетт, а не наоборот, потому что тогда ее точно прожгло бы насквозь, и плевать она хотела на то, что это с логической точки зрения невозможно – «по волшебству облачаться в латекс и практиковать паркур над головами парижан без должной физической подготовки» так-то тоже научным языком объяснить сложно.       «Лгунья!»       Она помнила, как девушка застыла на месте, беспомощно глядя в ответ, когда слова ударили по больному; как сама дрожала от обиды и злости, утирая кулаками жгучие слезы, пока Маринетт больше становилась похожа на загнанного зверька, раздражая еще больше; как не выдержала, хватая за грудки, сминая белоснежную блузку – тогда все было честно, никакой магии, а силенок у нее, Лилы, побольше, поэтому перевес в ее сторону даже не удивлял, но полукровка все равно удивленно воскликнула. Однако даже не попыталась отстраниться, удерживая ладони на тех, что почти поднимали над землей, несмотря на почти одинаковый рост, заставляя стать на носки.       Уроки после бессонной ночи казались бесконечными.       «Ты обманывала меня все это время!»       Довольно иронично, учитывая, что сама – Королева Иллюзий, патологическая лгунья, самая настоящая лисица из басен, ярчайшее ее олицетворение. Маринетт же – маленький жучок, которого можно одной лапкой раздавить, даже особых усилий не прикладывая, достаточно просто наступить, но при этом уперта и в лицо продолжала смотреть, не избегая взгляда зеленых глаз, чистого яда, кислоты. Лила тогда ее оттолкнула от себя грубо, так, что Дюпэн-Чэн на ногах не удержалась и упала на асфальт, отделавшись лишь ссадинами и легкими ушибами – ничто, по сравнению с тем, что испытывала она сама. На девчонку смотрели снизу вверх, исказив лицо в странной гримасе, смеси обиды, боли и отчаяния, сразу после неудачной попытки сделать вымаливающий взгляд – не ее прерогатива, потому что божья коровка не относится к семейству кошачьих даже с большой натяжкой. Итальянка не колебалась и сердце не дрожало хотя бы по той причине, что бешено колотилось в груди. Губы Маринетт задрожали, и она сорвалась, нервно усмехаясь:       — А что мне оставалось делать?! — звучало как попытка доказать невиновность в суде, когда все улики против; смотрела на Росси, изогнув брови, от чего у той губы тоже поджались от обиды. — Ты ненавидишь ЛедиБаг! Ты всегда ее ненавидела! Я боялась, что ты меня возненавидишь, если узнаешь!       — Прекрати говорить о себе в третьем лице, Маринетт, ты и Леди – один и тот же двуличный человек; не мне тебе объяснять, как это работает!       — Я не хотела! — ее взгляд смягчился и больше стал похож на просящий понимания, полный жалости. — Я ненавижу ложь, но произошло столько всего, что я просто не смогла себя заставить признаться! Да, я виновата, но я не хотела потерять тебя, Лила!       — От перемены мест слагаемых сумма не меняется, знаешь, — произнесла Росси тогда почти шепотом, но Маринетт услышала.       — Да ты бы все равно меня возненавидела, даже если бы я призналась! — обвиняла девушка, выгнув брови жалостливо, поджав губы почти обиженно. — Ты ведь даже выслушать меня не хочешь!       Лила тогда ничего не ответила. Не видела в этом необходимости. Просто молча развернулась и ушла, так и оставив одноклассницу наедине с собой. За ней не побежали, умоляя остаться, отчаянно зовя по имени, как обычно бывает в мелодрамах, не кричали слова любви, которые просто не к месту были, да и какая любовь? Что она вообще из себя представляет? Лила не знала и не могла знать в силу своего возраста. Что подросток может знать о своих истинных чувствах, если он понять их не может, живя эмоциями? Ничего. И, конечно же, она знала, что делать со всем этим, даже сомкнув глаз за всю ночь, усердно пытаясь над этим размышлять.       Думать не хотелось, только злиться, крушить, плакать, чтобы всем было плохо, как ей. Странно, что Хищной Моли до этого дела никакого не было; может, день рабочий кончился? Или отпуск себе устроил, почему бы и нет, сам ведь тоже двойной жизнью живет. В коллеж этот ненавистный идти также не хотелось, и без того каждый день проходил так, что, возвращаясь домой, хотелось там и запереться, а потом упорство брало верх, и, приведя себя в божеский вид, она продолжала идти вперед, гордо подняв голову, потому что кто эти люди, чтобы видеть ее упадки?       Маринетт видела, и не раз.       Зевнув в ладонь и крепко зажмурив глаза, Лила невольно выдыхает через нос шумно. Девушка перед ней никуда не исчезает, даже когда Росси открывает глаза вновь. Да, точно, только она и видела, еще с того дня, когда все только началось, а взгляды студентов, косые и презирающие, горели отвращением. Заметила, только ничего не сказала, просто положила перед ней свою тетрадь с важными лекциями по какому-то предмету, предложила взять, подготовиться к важной контрольной, и от ее слов у Лилы внутри что-то невольно щелкнуло – в них не было презрения или враждебности. Когда же она подняла голову впервые, то увидела улыбку, мягкую, немного неловкую (только сейчас понимает, что, скорее, виноватую).       Все люди – лжецы! Все-все без исключения! Да как она только посмела?! Как могла оказаться в их числе?! «Я никогда не лгу», значит, Маринетт?! О чем же еще ты умолчала?!       Лила вновь сцепляет пальцы, но на сей раз роняет на них голову, якобы заинтересованно глядя на доску, подавляет новый зевок. Вдохнуть полной грудью оказывается тяжело – последний вдох урывистый, больше похож на «ах»; несильной болью отзываются ребра, будто сердце хочет проломить грудную клетку. Ей кажется, что это от боли и обиды, но это лишь следствие самого обычного урока физкультуры и зачета по ней, когда твой привычный маршрут в последние дни: кровать-ванная-кухня-коллеж-кровать. Да и тело болит по той же самой причине, а не из-за бессонных ночей (хотя, возможно, и по этой заодно: вредно спать мало). Эмоциональную боль часто переоценивают. Одно от другого зависит, конечно, но от выстрела в ногу ведь все равно больнее, чем от разбитого сердца.       Ей хочется провалиться в сон, отправиться в царство Морфея или каких бы то ни было существ, чтобы все это отпустило, наконец, ведь ночь именно для этого и была придумана, сотворена богами. Она не хочет быть безутешной Ями, ведь для нее «сегодня» еще не прошло. «Череда дня и ночи приносит забвение горя», а для нее, Лилы, что день, что ночь – все одна малина, не замечает даже, на какие уроки плетется, будто бревном плывя в потоке одноклассников. Смотрит перед собой, на шариковую ручку в руках, тетрадь с какими-то конспектами, а на доске читается какая-то «биологическая» тема. Кулаком, кажется, растерев по лицу тушь, осознала лишь спустя мгновение и только подумала о том, чтобы пойти к администрации коллежа и пожаловаться на то ту странную по виду и вкусу жидкость, которую в кафетерии гордо именуют кофе, даже притом что кофеин в составе указан на последнем месте (в маленькой баночке Колы его и то больше).       Смотреть перед собой получается неосознанно. Дурачок-Адриан обычно почти весь обзор закрывает, только вот сегодня его, как назло, нет, а виды на Маринетт открываются просто отличные. Она так и замирает с кулаком у глаз; девушка впереди ее будто копирует, также сгорбившись, но ее соседка по парте легонько толкает в плечо. Росси, конечно, слышала о людях, способных спать сидя, но не знала, что Дюпэн-Чэн к ним относится. Чтобы Натаниэль, сидящий рядом, перестал взглядом бегать между ними, достаточно просто злобно на него зыркнуть: он не из пугливых, но предпочитает в лишний раз не лезть на передовую, не самоубийца, чай, еще. Иногда ей казалось, что к подобному ее взгляду привык лишь один-единственный человек.       Ночь наступает еще до того, как солнце успевает встать в зенит, когда Хлоя сдает этого самого человека с потрохами. Отчитывают громко, перед всем классом, так, что сон выветривается окончательно, и Лиле даже кажется, будто она слышит едва различимые поддакивания девушки; кончается это отправкой к здешнему «повелителю».       Ей стоит сидеть смирно, как положено, казаться примерной и не напрашиваться на неприятности, но они же ее ждут; когда за девушкой закрывается дверь, она понимает, что ей тоже нужно выйти. Срочно. Следом. Возможно, изменения стоило начинать с себя и своего отношения к другим, и Лила собиралась сделать первый шаг, неуклюжий, но с полной уверенностью в том, что больше не отступит. Она включает рандомную песню из плейлиста, которой оказывается какой-то нашумевший хит, на всякий случай прибавляет громкость, и учитель, доведенный до предела, без колебаний отправляет ее следом. Возможно, так резко срываться с места и выбегать из класса еще до того, как он закончил свои разгоряченные речи, было ошибкой, но об этом она убиваться будет позже.       Лила догоняет ее за первым же поворотом, напросто врезаясь в хрупкую спину, придавливая своим весом на грязном полу, пока брюнетка озлобленно шипит от боли ровно за пару мгновений до того, как определить подбородок на собственное плечо и поджать губу, неудачно прикушенную при падении до крови. В глазах Маринетт бушует целый океан каких-то неясных ей самой надежд с такими же солеными слезами напополам, и Росси отворачивается, поднимаясь, но когда, уже уверенно стоя на своих двоих, протягивает руку, смотрит упрямо на нее.       Девушка вытирает ей руки чуть влажным расшитым платком, а Дюпэн-Чэн слегка шипит, то и дело ерзая на месте, силясь не соскользнуть с подоконника в грязном женском туалете. Жвачка – не самое страшное, что лепили под него, поэтому она брезгливо вытирает ладони о юбку. Марин ждет, пока ее одноклассница произнесет хоть что-то, но та молчаливо хмурится все то время, что чистит ее. Невольно забывается то, почему они вообще здесь сидят и куда им нужно идти, но, когда брюнетка все же вспоминает, никак не реагирует, вглядываясь в задумчиво-хмурое лицо напротив, а потом – в контраст ладоней, белоснежных и смуглых, исколотых, шершавых и холодно-влажных, морщинистых лишь у пальцев.       — Маринетт, — зовет ее Лила негромко, и от неожиданности полукровка вздрагивает, внимательно щурясь, пока пульс ее невольно учащается, — я… я тебя ненавижу…       Губы девушки невольно размыкаются от услышанных слов, а сердцебиение на мгновение замедляется, и итальянка, на пару секунд оторвавшись, прижимает ледяняще-мокрый платок к небольшой ранке на нижней. Дюпэн-Чэн всматривается в складки на лбу и у переносицы, глядит на ярко очерченные мышцы у носогубного треугольника, а в голове не укладывается: ну не может с такой трепетностью и аккуратностью касаться человек того, к кому испытывает только отрицательные чувства. В выражении лица Росси становится больше едкой горечи и какой-то детской обиды, и она продолжает:       — Я так сильно тебя ненавижу…       Маринетт забывает о своих ссадинах, стоит ладоням коснуться шоколадной карамели ее волос, а самой Лиле выдохнуть куда-то в ее белую тонкую шею, определив голову где-то на плече.       — И себя я тоже ненавижу, — продолжает упрямо девушка, и от ее дыхания у полукровки по спине пробегает пара-другая мурашек. — И всех остальных. И вообще все. И само это чувство ненавижу, но не могу избавиться от него, — пальцы ее стискивают подвеску фальшивой, как она сама, Вольпины.       Дюпэн-Чэн не перебивает и не останавливает, позволяя продолжить.       — Мне нужно время, — жарко выдыхает она, холодным носом проводя у основания шеи, и у Маринетт от такого контраста по всему телу проходит дрожь. — Жаль, что ты сама не рассказала.       — Ты знаешь, почему я не сделала этого, — супится девушка, которая таким раскладом тоже недовольна, но все же отнимает руку с платком от своих губ, чтобы невесомо коснуться ими костяшек.       — Мне, наверное, никогда не понять твоих мотивов, Марин, — ее полное имя итальянка произносит тоном, от которого вовсе сил не остается, чтобы сопротивляться, — но я хочу попробовать, выслушать твою точку зрения; хуже ведь все равно уже не будет, верно?       — Почему? — вопрос, который ей хотелось задать еще тогда, в коридоре, срывается с губ неожиданно легко. — Зачем тебе все это, если ты меня так сильно ненавидишь? Я опозорила тебя перед парнем, который тебе нравился, испортила твою репутацию и из-за меня с тобой до сих пор никто толком и не разговаривает.       Насмешка у Лилы выходит горькой, она отрывается от груди, откладывая мокрую ткань в сторону, и смотрит пристально, точно лисица; такой взгляд мог напрячь любого, но только не Маринетт.       — Знаешь, вообще-то мне нравилась та милая девушка, которая не брезговала со мной общаться и не говорила гадостей обо мне. Мне так нравилось ее внимание, беззаботная болтовня и безотказное поведение, что мне было совершенно плевать, делала ли она это из собственных побуждений, были у нее свои тайны или она действительно хотела со мной «дружить».       Лила догадывалась. Любой бы понял, что Маринетт что-то скрывает, раз никогда не спрашивает ни о целях ее визитов, ни о том, как она попала ее комнату, ни о чем-либо другом.       — Самое смешное, — Росси стервозно кривится, улыбка ее выходит такой гадкой, но брюнетка не пытается уйти от пальцев, тянущих за подбородок, — я думала, ты лучше меня. Но ты такая же, — в глазах лисицы пляшет неуместный огонек.       — Мне нравится.       Маринетт морщится от боли, а к ее глазам подкатывают слезы, когда Лила оттягивает нижнюю губу, но не думает отстраниться, напротив притягивая за шею ближе к себе. Та целует, как и много раз до этого, появившись в ее комнате из неоткуда, грубо, напрягая губы, и ощущения от этого не самые приятные, но девушка не сопротивляется, даже когда итальянка грубо оттягивает назад ее волосы, ударяя голову об окно примерно в том месте, где должен проходить ламбдовидный шов на черепе, и расплетая неряшливо заплетенные хвосты, и кусает за ухо, приподнявшись на носках. Голова болит, тело совсем отказывается слушаться, а Дюпэн-Чэн обмякает в ее руках окончательно, стоит Росси неожиданно нежно провести носом по шее вдоль яремной вены, дышит часто. Однако прорывает их обеих, лишь когда Лила внезапно замирает, зажав в объятьях, и этот жест выходит чувственней всех их поцелуев. Маринетт плачет, прижимая голову девушки к своей груди, нос ее зарывается в волосы одноклассницы почти у самой макушки, а пальцы путаются в длинных прядях.       Сминая блузку брюнетки на спине и цепляясь за нее, Лила смотрит наверх, туда, где окно открыто и впускает холодный морозный воздух в уборную, и ей кажется, что она впервые за долгое время видит рассвет, даже если на улице стоит полдень.