Рапсодия

Пьетро протирает проспиртованной тряпкой (а на самом деле куском его детской футболки) старую, с седой трещиной поперёк горла, бутылку. Делал он это настолько тщательно, словно это было что-то действительно важное. На его посеребрённые волосы липкой паутиной падают последние солнечные отблески этого дня. Максимов недовольно щурится и что-то неразборчиво бормочет. Всё ещё упорно вычищая мутно-зелёную бутыль. В карих глазах переливается уже настоянное вино из одуванчиков. Чайный горизонт медленно тает, нефтяная мгла оседает на него, как одна большая вязкая капля. Пьетро клеит на самое донышко разноцветные стекляшки. Синий-зелёный-красный-чёрный. Он пропускает лишь сердцевину. Парень недоверчиво дует внутрь, вслушиваясь в то, как его собственное дыхание бьётся о стекло. Вроде чисто. В самодельный калейдоскоп врезался золотистый лучик, и бутылочка словно наполнилась жидким золотом. Идеально чистым, без примесей. Пьетро недовольно фыркнул и огляделся — кажется, кто-то ступал по ветхой лестнице, но как оказалось — ему мерещилось. В последнее время ему часто мерещится. Он один. Ему так привычнее. Никто не хочет попробовать кусочек июльского неба? Дерзайте, он пропитан мной. Целиком и полностью. Прощай, голубая даль. Максимов растягивается во весь рост на пыльном полу. Как капитан смотрит на медленно чернеющее небо в свою самодельную трубу. Звезды отражаются сквозь множество стекляшек, небо рассекают караваны темно-сиреневых галактик, а созвездие Дев танцует вальс с Близнецами. Где-то вдали, кажется, на самом краю вселенной зияют черные дыры. Кометы сплетаются в косы, а миллиарды космических станций подобно колючим проволокам обнимают планеты. Пьетро смотрит на дно бутылки, и видит отражение собственных глаз. Он видит, как наваливаясь друг на друга, переливаются волны сгоревшего дотла океана, как он топит его чернильные точки-зрачки. Пожар в его глазах не способна успокоить даже самая палёная кислота. Он же, к его великому сожалению, не чёртов Сид Барретт и не может просто разбить телевизор гитарой, ссылая это на меланхоличную революцию. Кислота. Перебродившее одуванчиковое вино. Вот что отражается в синем стеклянном алмазе на дне пивной бутылки. Совершенно никто не хочет облизать кусочек июльского неба? Он полностью пропитан слезами. Я угощаю. Последняя совсем сгнившая ступенька проваливается под его кроссовкой. Максимов тихонько матерится, но не падает. Эта чёртова лестница прямое доказательство того, что его способности нужно использовать с осторожностью, потому что однажды они его и погубят. Как иронично. Просто лестница. Кружева чёрной паутины заплели стены его спальни. В любую секунду один из его выдуманных пауков может схватить за щиколотку и вгрызться, порвать кожу, попробовать на вкус сочное мясо и впустить яд в кровь. Но на самом деле Пьетро уже давно отравлен. Окно в его спальне всегда открыто, даже когда на улице лютый мороз. Парень улыбается, вспоминая то, как мама смешно сердится на вечно запорошённый снегом дубовый паркет. Парень просто любит чувствовать свежий воздух и иногда, в самых страшных фантазиях, уподобляться ему. Ведь, по его представлению, воздух — самое быстрое, что родила природа. Он везде и одновременно его не существует. Ртуть хочет быть воздухом. Потому что у него нет семьи, нет обязанностей и нет друзей. Поэтому он выше всего сущего. Вчера он вынес кроху из пожара, но сегодня утром мама сказала (тонко намекнула), что, вообще-то, ему уже пора жить отдельно. И желательно найти кого-то. Максимов понимает, что это не добрые слова любимой мамочки, которая готовила лучшее печенье в детстве (с шоколадной прослойкой) специально для него, Пьетро, когда-то давно. Это слова женщины, которая устала держать нахлебника. У неё, вообще-то, есть ещё ребёнок, которого надо воспитывать. А Пьетро стал, ну, обузой. Это не грустно. Это честно. Чернильные кружева покрывают всё его тело. Мерзкие пауки с длинными лапками хватают его за пальцы и он чувствует, как они старательно-осторожно пробираются в его липкие вены. Ртуть прижимает бутылку-калейдоскоп к груди, когда берет ржавую ложку с обугленными краями, и заматывает своё предплечье куском ткани. Пьетро видит, как по венам ползут маленькие тельца — они заставляют его жилы пульсировать. Прощай, голубая даль. Он валится на кровать, когда его маленькие зрачки затягиваются, словно чёрные дыры в этом огненном океане. Мягкое тело проваливается в жёсткий диван, Пьетро думает, что теперь он, наконец, свободен. Острый полумесяц смеётся над ним. Душой Ртуть чувствует, что всё-таки добрая старушка ночь проронила пару слезинок за него. Капитан этого маленького запрещённого законом мира смотрит в калейдоскоп. Его жизнь цветными кадрами отражается в ненужных драгоценных камнях. Вот он рисует, совершенно осмысленно, что весь мир отстой, а вот его сестрёнка впервые произносит его имя. И улыбается. Кстати, теперь при виде его Ванда улыбается гораздо реже. Первый поцелуй. Первая пощёчина. Мама говорит, что ненавидит его. В следующем кадре она извиняется перед ним, а Максимов обещает больше не таскать в дом всякий хлам, скрестив пальцы за спиной. Концерт Раш и его первая доза там же. Кажется, в этот момент он почувствовал, что по-настоящему существует. Не в узенькой реальности. А во всей этой какофонии жизни. Пауки под кожей стали словно больше. Они кусаются изнутри. Их зубы острые и ядовитые. Пьетро хочет вырвать вены — всю эту паутину жизни со своего тела, чтобы ничто не смело делать ему больно. Он разворачивает бутыль другим боком и наблюдает за тем, как спасает маленьких и невнимательных мальчиков из-под колёс машин, а девочкам дарит сладкие леденцы, чтобы они не плакали из-за оторванных с платьев бантов. Максимов кончиком языка облизывает горлышко, присасывается губами, пытаясь испить собственную жизнь, но безрезультатно. Маниакальная идея того, что по его усталой голове ударили фарфоровым молоточком (даже не ударили, а только прикоснулись), чтобы он рассыпался на тысячи осколков, становилась всё осязаемее и осязаемее. Если бы у него был этот молоточек он сам бы с большим удовольствием сделал это. И он с каким-то мазохистским удовольствием встал перед зеркалом и скинул футболку, чтобы смотреть, как пауки и скарабеи, прогрызая дыры в костях, обтягивали его паутиной. Ртуть оседает на пол и прижимается лбом к собственным поджатым коленям. В последний раз Пьетро смотрит в горлышко бутылки. В разноцветных стекляшках отражаются его глаза. Сухие, без огня и океана. В зрачках свернулись черные дыры. Кому ломтик июльского неба?