право капитана

      У Бокуто всё есть: волейбол, в котором он ас; команда, где он капитан; друзья с приставкой бро; и даже секс, который редко, зато до дрожи фееричного опустошения — жизнь на пике гормонов, на грани возможностей, да даже за гранью, до боли, но так ещё ощутимее, круче, и крылья полощутся почти наяву. Чуть-чуть не хватает какой-то малости, огрызка из яркого пазла, песчинки, но Бокуто уверен — найдёт, совсем скоро, ведь так — неполно — с ним не бывает.       Разве что порой кажется, что у капитана могло быть и больше привилегий, чем обязанностей. Шуршание бумажек, планы и схемы, столбики цифр и ряды иероглифов — всё это мимо, не к нему. Бокуто делит радости на всех — изнурительные тренировки и бешеный драйв игры, счастье победы и тепло объятия, крепкое плечо в поражении и забота в болезни, да даже одобрение Акааши, а иногда похвала, не словами — полуулыбкой, восторженным взглядом из-под длинных ресниц, чуть задержавшимся касанием замотанных пальцев по плечу.       Хотя вот это, последнее, Бокуто уверен, оно ведь только для него — капитана. Потому что он крут. Потому что он лучший. Потому что… он так хочет, а значит, так оно и есть. И можно ему, как капитану, немного перегнуть: «Акааши, я должен убедиться, что ты добрался до дома! Лично!» или «Акааши, ты локтем стукнулся? Погоди, я должен посмотреть, не задело ли рёбра!»       А Акааши параллельно. Он вроде идёт рядом, а на деле просто в одну сторону, хмурится и раздражённо кривит губы, стегая едкими замечаниями и равнодушно-серьёзным видом. И Бокуто вдруг понимает: Акааши проводит с ним столько времени, терпит дурацкие выходки, сносит все эти обнимашки и касания — уже далеко не дружеские, хотя признаться в этом даже самому себе нелегко — из вежливости, уважения, давления положением.       А Бокуто мало, слишком мало Акааши, и от этой мысли очень неуютно, и даже немного больно — не так, как ноет уставшее от нагрузок тело, а хлёстко, будто колет чем-то острым, в пятку, на отрыве в прыжок.       И Бокуто тесно в дружбе, и он притирается дыханием к влажной от пота шее или сбитыми о мяч пальцам.       Владеть вниманием связующего Бокуто хотелось и раньше, может быть, даже с самого знакомства, но однажды желание перерастает в жажду обладания единолично. Наверно, когда Коноха, приобняв взмыленного после игры Акааши, небрежно спрашивает в лоб:       — Акааши, а если бы тебе признался парень?       — Парень? — Акааши переспрашивает, но явно без интереса. Бокуто подскакивает ближе, а то шумно — не расслышит.       — Так, что бы ты ответил?       Бокуто не нравится, что Акааши не вырывается, как от него.       — Коноха-сан, мне нравятся девушки, чего и вам желаю, — в движении губ скользит насмешка. — И мне уже признавались парни, — у Бокуто сохнет во рту.       — Акааши! Покидай мне! — Бокуто просто хочет играть, и возможность стряхнуть с плеча Акааши другую руку здесь совсем ни при чём.       А потом он их видит — распалённых, целующихся — в подсобке, и Акааши такой живой, взволнованный, так жадно тянется губами, так вздрагивает лопатками! Мир меркнет, рассыпается зелёными пикселями и серыми ошмётками, в штанах тесно и горячо — Бокуто жмурит глаза, забывая вдохнуть.       — Широфуку-семпай… — срывающийся шёпот, кажется, прямо в его, Бокуто, голове, и взводит пронзительно-тонким эхом до самого нутра, и сводит с ума зудящим желанием удариться, сильно-сильно, и перестать слышать, навсегда.       Припухшие, очерченные отблесками влаги губы Акааши снятся много дней подряд, и Бокуто просыпается с мокрой подушкой или испачканными спермой трусами, смотря чьё имя подкинет утомлённый мозг в эти самые искушающие губы.       Днём хочется трогать, хоть нейтрально — спину или плечо, и Бокуто себе не отказывает.       Бокуто бегает — много-много, ещё больше прыгает и забивает. И кричит, конечно же, «Акааши», вот только странно оно, имя, ложится теперь — несвободно, с умыслом, к тому же постыдным. И надо оправдаться перед собой, и Бокуто решает спросить — это ведь забота, просто капитанская забота, как о любом другом?       — Скажи, Акааши, ты с кем-то встречаешься?       Взгляд магнитит чужой локоть, там ссадина после вчерашнего, уже изжёлто-красноватая слюда — отковырять бы, подцепить огрызком ногтя или губами и зализать, хоть раз.       — Почему вы спрашиваете, Бокуто-сан? — Акааши не выглядит удивлённым, Акааши выглядит как всегда — статично-красивым.       — Как капитан я должен быть в курсе твоих переживаний и чувств! — Бокуто не смотрит, не видит, не тянется — словно бельмо эта дурацкая ранка!       — Нет, Бокуто-сан, я ни с кем не встречаюсь, — гладкая-гладкая кожа — изъян раздражает. — У меня и времени на это нет, — стереть бы. — Что вы делаете?       Бокуто выпадает обратно в эту реальность и отдёргивает руку.       — Надо пластырем заклеить, — выдаёт хрипло и, словно вспомнив о важном деле, срывается в бег.       Пальцы дёргает — хочется вернуться, но страшно увидеть нахмуренный лоб и презрительно-снисходительное «что с него взять, это же Бокуто-сан».       Для Бокуто капитан не просто название — делом (потраченными часами, сошедшим потом, забитыми очками) он доказывает всем и каждому (Акааши ведь тоже видит, да?) — он лучший. Чтобы видно издали даже тем, кто не отличает доигровщика от связующего, финта от прямого — право заслуженно, привилегии обоснованны.       А Акааши тоже лучший, только по-другому, не так — Бокуто просто знает это. И разве не понятно всем остальным, что тот принадлежит ему, что Бокуто его выбрал по праву капитана первым?! Так нет ведь, несут и несут: сладости и признания, сердца и тела — руки опускаются вместе с настроением.       Бокуто тоже признался бы. Нет, не в любви — ничего похожего на описанное в манге или фильмах Бокуто не чувствует. В желании прижать, забраться руками под футболку, а лучше бы в штаны, лапать и трогать, так, чтобы сам захотел и попросил всего того, что не даёт спокойно спать по ночам. Ещё поцеловать бы — три или четыре… тысячи раз.       Но Акааши смотрит так строго, или равнодушно, а порой раздражённо, что во рту иссыхает вся слюна, а член съёживается так, что аж слышно. И Бокуто в очередной раз хлопает его по плечу и уныло дрочит втихомолку в душе (когда за дверью шуршит одеждой Акааши, выходит особенно улётно).       Потом оно повторяется — то чувство, когда кто-то надкусил предназначенный тебе кусок любимого торта (или мяса), а отобрать неприлично, но очень хочется. Вот Широфуку заталкивает в рот очередную вкусность и тщательно облизывает тонкие пальчики. Хлюп-хлюп. А Бокуто прослеживает взгляд Акааши и конечная точка ему не нравится, а в сочетании с тенью улыбки, адресованной явно не ему, не нравится категорически.       Бокуто больше ничего не заботит.       Бокуто мажет и мажет. Оседает сумрачной тенью на скамейку.       Такой же тенью рушит смутные иллюзии — в погасшем зале дуэт неровных вдохов, в мерцание тусклой лампы отблеск влажных тел, закладывает уши звуком сочных поцелуев, и Бокуто врубает общий свет.       Рот резко открывается, а закрывается ещё быстрее. Ни слов, ни мыслей — Бокуто вдруг опустел.       — Бокуто-сан? — пощёчиной знакомо-равнодушный голос, до скрипа в кулаках.       — Я капитан. Без моего одобрения нельзя! — он выпаливает первое, что рвётся изнутри.       — Ну, и как вы собираетесь одобрять? — Акааши невозмутим даже со спущенными трусами, Широфуку откровенно ржёт, уткнувшись в обнажённую грудь любовника.       Бокуто обиженно замолкает с открытым ртом — он не знает как. Да и стоит ли. Может, просто сказать, что Акааши его? По праву первого увидевшего или вовсе капитана?       — Бокуто-сан, не могли бы вы отвернуться, пока Широфуку-семпай одевается?       Бокуто отлипает от собственных мыслей и, недоуменно моргая, переводит взгляд с напряжённого лица Акааши на прикрытую его же руками голую спину девушки. Если чуть повернуть голову, видно упругие полукружья сдавленной груди. Второй размер — отличный выбор, Бокуто тоже такой нравится.       Взгляд Акааши тяжелеет до неподъемного, и Бокуто прикусывает не вовремя вылезший язык. Широфуку краснеет, и за это по-настоящему стыдно.       Потом всё нормально — выдохнуть и сплюнуть. Только с глазами проблемы, потому что Бокуто теперь на площадке видит не только мяч, а и капли пота, медленно сползающие по виску или шее Акааши, и язык самовольно выскальзывает, обводя зудящие губы, а имя связующего выталкивается не просто громко — натужно, смачно влепляясь в горящие щёки. Хорошо ещё сам Акааши невозмутимо даёт пас и утирает, наконец, эти чёртовы капли, тянущие и взгляд, и душу нестерпимым желанием слизнуть.       Лампы в спортзале странно мигают: три коротких — три длинных — три коротких.       Бокуто бегает дополнительные двадцать кругов — на языке соль.       И вроде ничего не меняется (кроме настойчиво посещающих совсем откровенных фантазий) и всё же совсем не так: Акааши не смотрит, не смотрит на него, даже при разговоре. Бокуто думает, они больше не друзья. Бокуто понимает — он этому рад, и в один из дней удерживает за плечо после тренировки.       — Ты какой-то напряжённый, Акааши.       Бокуто просто теснит его, до упора в стену, и сам припирает коленом, для надёжности. Пахнет шампунем с какой-то травой, а ниже, над ключицей, самим Акааши.       — Вам кажется, Бокуто-сан, — тот смотрит раздражённо, хмуря лоб, и параллельная рта кривится вниз, только под пальцами Бокуто пробегает судорожный комок, дёргая кадык, и красное пятно пропитывает бледную кожу до самых ключиц.       — Акааши, мне виднее! — Бокуто ломает сильными руками изгиб спины, шеи, прижимает взмокшие ладони над головой, нетерпеливо трётся пахом — там горячо и твёрдо, у Акааши, похоже, тоже. — Я же капитан, — выдыхает в вылизанное ухо и дёргает молнию на чужих штанах.       В расширенных зрачках Акааши падает звездой мигающая лампочка, дрожь закушенных губ Бокуто сминает жёстким поцелуем.       Бокуто отпускает лишь его руки, те безвольно падают на плечи, но не отталкивают, и он касается чужого члена, собирая пальцами смазку, двигает резко кулаком, как себе, пока не пронзает болью — Акааши раздирает короткими ногтями кожу, уткнувшись в шею горячим лицом.       — Акааши, посмотри на меня, — тот вскидывает голову, от мутного взгляда ведёт. — А теперь возьми мой член в руку. Акааши!       Тот сглатывает, как-то совсем нервно, захлёбываясь, но послушно опускает руку, надрачивая сначала неуверенно, потом сильнее, подстраиваясь под заданный ритм. Обмякает, кончая тёплой струёй в ладонь, и мажет кожу на щеке сдавленным стоном.       — Акааши-Акааши-Акааши! — Бокуто не понимает, шепчет он или кричит, бестолково тыкается губами куда-то в ключицы, под пальцами трещит ткань рубашки и тазовая кость, останутся синяки, но сейчас не до этого — кайф захлёстывает, проносясь опустошающей судорогой от макушки до самых пяток.       Горячечный лоб врезается в стену под грохот загнанного сердца, Бокуто шарит руками, разгоняя мурашки по чужой спине — Акааши дрожит в плечо. Ровный свет лампы смазывается, рвётся жгучими лучами, места касания чужих рук отзываются саднящим томлением.       Бокуто мало, он хочет ещё, ещё больше Акааши. Пальцы настойчиво мнут ложбинку между ягодиц — Акааши рвётся из хватки, выцеживая бьющее «пожалуйста», и Бокуто шумно выдыхает, отпуская.       — Хей, Акааши! — тот прячет в сгибе локтя глаза. — Мы просто сняли напряжение, ничего такого ведь, правда. Ну, посмотри на меня.       И Бокуто дёргает чужую руку, грубо, резко, впиваясь ногтями в прозрачную кожу — ему нужно, до одышки, до тьмы в глазах, посмотреть в лицо: такое же как с Широфуку или привычно раздражённое, застывшее красивой маской?       Растерянный взгляд под трепетом пушистых ресниц, алым контур щёк, размазанным пятном зацелованный рот с потёками блестящей слюны. И чёлка прилипла ко лбу неровной волной — глухо жмётся мышца в груди, так Бокуто хочется закутать его в объятия и унести куда-нибудь далеко-далеко, чтобы никто другой не видел Акааши таким — обнажённым до края. И Бокуто тянется жадно губами к другим, таким же голодным — он же видит — губам. Хлёстко влепляется ладонь по рту.       — Ничего такого, Бокуто-сан. Мы же просто сняли напряжение.       И в вычерненных пустотой глазах ни дна, и губы жёстко сомкнуты, и он уже заправлен и застёгнут — до последней, скрывающей соблазнительную выемку между ключиц, пуговицы. А в Бокуто внутри рвётся и воет, и он с размаху загребает Акааши обратно, пришпиливая тяжестью руки к вымершей груди.       — По праву капитана, — шепчет глухо в дрогнувшую шею — считает собственные вдохи: один, четыре, восемь, больше не сдержаться:        — Я провожу тебя, а то темно совсем.       Ломкий свет фонарей режет лица до алых разводов, Бокуто всё хватает вспотевшей ладонью чужую руку, но та каждый раз выскальзывает и возле самого дома прячется в карман.       Это входит в привычку — оставить подле себя, под собой, удержать, чтобы трогать и гладить, впитывая в память, как плавится невозмутимость, вспарывая равнодушие всхлипывающими стонами в шею или зажимающую руку. Сегодня не исключение.       — Хей, Акааши, потренируйся со мной ещё! — Бокуто хищно нависает над сидящим на полу связующим, прилипает к тяжело вздымающейся груди и мокрому пятну на футболке, вычерчивающему ключицу — чуть ниже должен быть засос.       Акааши поднимает уставший взгляд:       — Разве мы вчера не отработали тот удар, Бокуто-сан? — криво замотанные пальцы теребят край одежды, и вроде это обычно, но тейп оборван небрежно, неровно и лежит слишком рыхло.       — Ещё недостаточно, Акааши.       У Бокуто в животе всё переворачивается, собирается в жаркий комок и ухает резко вниз — яйца дёргает от предвкушения. После тренировки душ — вместе с Акааши — и это так же классно, как и сама тренировка.       — Вам, как капитану, виднее, — Акааши смотрит вбок, мимо, а Бокуто грезится бесстыдно раскрытый рот с потёками спермы, как вчера.       — Хо-хо-хо, конечно, виднее! — Бокуто готов поставить на кон звание аса, что Акааши не сердится. А та вот недоулыбка, что сейчас ломает его губы, дьявольски соблазнительна, и Бокуто точно смял бы её поцелуем, прямо здесь, при всех, если бы не гулкий шлепок убойного мяча в спину.       Бокуто и раньше приходил к Акааши в класс: шумел, отвлекал, рисовался перед девчонками. Теперь же замирает в дверном проёме и шевелит губами: «Пойдём». А потом зажимает в первом попавшемся укромном месте или втаскивает к себе на колени, обхватывая руками, наверно, слишком сильно — потому что у Акааши губа дёргается — и говорит, говорит, говорит: о волейболе и последнем просмотренном фильме, несмешных шутках Куроо и своих оценках — любую чушь, лишь бы отвлечься от распирающего напряжения в паху.       И Бокуто хочется, чтобы перемена не заканчивалась, а вместе с ней не исчезало и ровно плавящее дыхание Акааши, и бьющее барабаном собственное сердце, и щемящее тепло другого тела, втиснутого до мельчайших пазов в своё.       Но та заканчивается дребезжащим звоном в затуманенной голове.       — Бокуто-сан, мне нужно идти, — Акааши отнимает покрасневшую щеку от смятой рубашки — вечером Бокуто завалится с ней в кровать, а сейчас он прихватывает сухими губами мозолистые от мяча пальцы — так хорошо — и просит:       — Ещё минуту!       — Бокуто-сан, звонок, — Акааши смотрит совсем серьёзно и не разжимает второй руки с истерзанного лацкана пиджака, пока Бокуто не отпускает из плена жёстких объятий.       — Я тут подумал, Акааши, надо заняться твоей растяжкой, — Бокуто слышит себя будто со стороны и ловит отражённый в схлопнувшихся зрачках Акааши плотоядный оскал.       Кажется, он делает что-то не так, но коридор уже пуст, и ладонь не отлипает от восхитительной задницы Акааши до самого класса.       — Акааши, ты можешь отказаться! — Бокуто честно вертит в руках тюбик со смазкой, жадно раздевая взглядом. Для первого раза он закончил тренировку раньше (вернее, отменил дополнительную) и привёл Акааши в лав-отель.       Тот наигранно усмехается, будто не может, и расстёгивает рубашку; складывает аккуратно, как и брюки.       Бокуто не думает, что торопится, просто в горле скребёт, будто застряло что-то. Но ломать Акааши ласками слишком сладко, чтобы прекратить, а самому Бокуто нужно ещё больше, дольше, чаще.       И он опрокидывает Акааши на кровать, утыкая лицом в подушку. Два пальца, спустя несколько дней растяжки, скользят без проблем, на третьем Акааши долго зажимается. Он почти скулит, выгибая спину слишком резко, и Бокуто гладит взлетающие лопатки и резко дрочит, отвлекая.       — Тссс. Тихо-тихо, Акааши, — он лижет солёную щеку и затыкает ладонью рвущийся в крике рот. — Ещё только головка, — а он и так на пределе от новых крышесносящих ощущений.       Акааши вздрагивает от каждого толчка, давясь всхлипами, а Бокуто рвёт кайфом, до тьмы в раскрытых глазах, до глухого рыка, до багрящих отпечатков зубов на чужой шее. Мокрый лоб прижигает укус, ещё жарче Бокуто шепчет в спину: как Акааши хорош, как это классно, как боль пройдёт, как он, Бокуто, сделает ему, Акааши, тоже хорошо. Акааши рвано дышит в неотпустившую ладонь, прихватывая мягкими губами линии жизни.       Потом Бокуто думает, что убьёт любого, кто коснётся Акааши так. И берёт ещё раз: лицом к лицу, медленно растрахивая влажное от спермы отверстие — свет в мутных зрачках окончательно меркнет.        То злополучное не так накрывает пыльным налётом сомнений совсем скоро. Бокуто слишком увлечён собственными ощущениями — шершавый тейп на холодных пальцах, провал ссадины возле колена, завивающаяся прядь на затылке — и пропускает вопрос прямо под дых:       — Бокуто-сан, это ваше право капитана применяется только ко мне?       — К тебе? Нет-нет, что ты, Акааши, оно ко всем! Да? — и смотрит так невинно, будто не его рука после победных обнимашек останавливается ниже спины связующего дольше, чем секунды. Акааши хмурит лоб до самого конца дополнительной — только для них двоих — тренировки, зато усмехается на предложение потереть спину вполне широко, и если бы не «видимо, капитанские обязанности по снятию напряжения тоже для всех, а я и правда в команде самый напряжённый?» — вечер мог закончиться совсем отлично.       Дрожащий зрачок в потрескивании одинокой лампочки кажется огромным, и Бокуто закрывает его влажным поцелуем, распадается от тянущей болью нежности. Горло судорожно сокращается от стекающих солёных капель — Акааши шепчет, что ресница в глаз попала, и Бокуто так хочет верить в заведомую ложь, что верит.       Когда у Бокуто проблемы, он обычно идёт к Куроо. Куроо бро, а бро не бросит, не обманет, поддержит и спасёт. Бокуто не знает, его ли нужно спасать, но он не может не прикасаться к Акааши, а тот вздрагивает и плавит непроглядной тьмой из запавших глаз.       — У меня что-то неправильно, бро, — Бокуто падает в диван, потом в кофе, затем в твёрдую столешницу.       Куроо задумчиво наклоняет голову, будто слышит в Бокуто каждый винтик, растягивая ухмылку до зловещей.       — Будто сломалось что-то, — там, в чёртовой груди, реально скрипит и чихает.       — Какие глаза, глянь, бро, она мне улыбается!       — Сломалось, бро! — Бокуто повышает экспрессию в голосе, голова не поднимается, врастая в выщербленную древесину, слишком тяжелы мысли.       — А, извини, где, говоришь, сломалось? — Куроо дёргает за волосы, неожиданно оказавшись совсем близко, впивается посерьёзневшим взглядом.       — Внутри.       Смех Куроо задевает. Бокуто молча слизывает пролитый кофе со стола — безвкусный.       — Да починим, не переживай, — Куроо ластится мягким тоном, убаюкивая тревожно натянутые мысли, и Бокуто не переживает, там внутри дребезжит, тянет, толкается не всегда болью, иногда теплом или вспышкой огня, хуже другое — Акааши его точно ненавидит, но в этом не признаться даже лучшему другу.       Акааши послушно приходит в назначенный день в гости, при виде небрежно раскинувшегося на диване Куроо бледнеет, хотя вроде куда ещё белее. Бокуто честно прячет руки за спину и радушно улыбается — ничего такого: видеоигры, кола, пицца. Он сможет, выдержит, не переступит черту — целых полчаса, потом ладони зудят, и он скребёт ногтями по горящей коже, процарапывая новые линии — толще, глубже, прямее.       Куроо много болтает и смеётся — Акааши молчит и выигрывает. Бокуто водит подрагивающими пальцами по выступающим позвонкам, отдирая взгляд от трещащего в руках Акааши джойстика.       А Куроо поддевает, будто специально, будто видит или знает:       — Бокуто классный капитан, да, Акааши-кун?       — Да.       — Ты не смотри, что он такой буйный, в душе — пушистый и заботливый.       — Наверно, вы правы, Куроо-сан.       — Но с ним нужен особый подход. Ты же понимаешь? — блеск прищуренных глаз режет по горлу — Бокуто вскакивает, но не успевает. — Право капитана священно, не стоит его авторитет подрывать.       Акааши откладывает джойстик так медленно, будто нарезает кадрами каждый вдох, и так же спокойно выходит из комнаты. Бокуто вмерзает в пол от брошенного из-под ресниц пустого взгляда, падает раздавленным кульком грязной требухи, забившись в обычной депрессии, но Куроо пинает под рёбра, слишком сильно и зло, и топочет, как стадо рассерженных кошек.       Стук двери перерезает взведённый болью пульс — надломленного Акааши как починить?       Но Бокуто тяжело переваливается следом, ступни вязнут в зыбком облаке прогретых пылинок, в мареве кухни проступают два силуэта — сгорбленный Акааши и нависший Куроо. Хрустит костью в кулаке дурацкая пластмасса.       — Акааши. Да он просто дурак! — Куроо небрежно, едва ли не привычно, стискивает плечо, и Акааши не сопротивляется. — Но рядом с тобой сложно не сойти с ума.       — Куроо-сан, вы это серьёзно? — Бокуто видно лишь равнодушно вылепленный тенями профиль, но излом губ Акааши так похож на улыбку, что в голове вновь зудит желание обрушить что-нибудь или разломать. Разбить бы вдребезги — разбиться! — чтобы в ладони зачавкало липкой жидкостью, чтобы заструилось между пальцами острой болью, лишь бы унять ту, другую, разрывающую рёбра.       — А я чего? — друг вскидывает руку, ероша по пути непослушные завитки на дёрнувшейся макушке, обнажает угол рта в привычной ухмылке. — Я, вообще, только на блондинок дрочу.       И Куроо подмигивает — это уже явно для него — а Бокуто расцепляет побелевшие пальцы, отталкиваясь сорванной пружиной от косяка, чтобы разбиться о лёд совсем не дружеских объятий:       — Если ты с ним играешь, бро, я переломаю тебе все грёбаные руки!       Лучше бы сломал сразу, думает Бокуто и пытается протолкнуть вязкий комок — Куроо сдавливает горло в узком сгибе локтя, до хрипов, и руки отряхивает брезгливо, распахнув ухмылку до угрожающей щели, но это даже не больно.       А потом Бокуто разбивается ещё раз, совсем в пыль, потому что Куроо уходит — молча, что странно само по себе — а Акааши нет.       У Бокуто под пальцами вместо гладкой кожи жёсткая ткань, щека упирается в острое колено, он гладит и гладит по длинным ногам, льнёт дыханием к сжатым голеням под задранными штанинами.       — Бокуто-сан, встаньте уже.       Бокуто обвивает чужие колени сильнее, процарапывая ногтями дорожку, пусть взвивается хоть розовой линией на скрытой коже.       — Бокуто-сан, у меня ноги затекли, — Акааши не пытается встать или отпихнуть, он просто сидит, и затылок у Бокуто даже не жжёт, будто тот и вовсе не смотрит, и это — уже больно, действительно больно, когда всё равно не тебе.       — Акааши, будь моим.       Бокуто всё же срывается — смотрит вверх, в разверзнувшуюся трясину искушающих глаз.       — Право капитана, — Акааши не отводит ни взгляда, ни разящего слова, — священно.       Бокуто хочет ударить. Себя. Вместо этого раздвигает чужие ноги, трётся ртом и щекой о царапающую молнию на джинсах, пока ширинка не набухает, а руки Акааши не вцепляются в волосы.       — Мне ведь можно, Акааши? — глаза ест рваным выдохом из раскрытого рта.       Бокуто хватает едва заметного кивка, чтобы, задрав футболку, провести языком по поджавшемуся животу и опрокинуть друга — или не друга? — на кровать.       Он подумает обо всём завтра. Или не подумает.       — Акааши, кричи… — не просьба — тот самый приказ, но Бокуто очень нужно, и он нетерпеливо толкается в узкое отверстие.       Электрическим закатом накрывает сознание — Акааши гортанно выхаркивает имя, забыв добавить обычное сан.       Бокуто не знает, можно ли натрогаться впрок, но очень старается — пальцы ломит. Ещё бы нацеловаться, но Акааши опускает голову или отворачивается совсем, и Бокуто ведёт по мягким губам пальцами, залезает в рот, оглаживая дёсны и язык, толкается глубже, чтобы сочились слюной. Он отдал бы звание аса за шанс коснуться их по-настоящему, но поцелуй в губы нельзя взять, будь хоть богом, а Акааши больше не даёт.       И это так правильно, что воем раздирает горло.       И Бокуто стирает собственные губы — до саднящих корок — о твердеющие соски и крошащиеся запястья, сбитые костяшки пальцев и прорисованные вожделением вены, рассыпая кроваво-синюшные цветы на подрагивающей коже бедра и между лопаток. Он нарисовал бы маркером своё имя на каждой щеке и в ямке над ключицей, выклеймил фарфоровые позвонки и рёбра — пусть все знают: Акааши его, весь-весь, от кончиков завивающихся прядей до последней капли солоноватой спермы, вот только понарошку — вынужденно, и Бокуто снятся губы, которые не для него, для кого-то другого.       А у Бокуто выемка на плече как раз для головы Акааши, и времени нет, совсем — неделя до выпуска, а крики и стоны Акааши выжигают, дотла, до песчинок в незакрывающихся глазах, до схлопывания пульса от неуверенных касаний чужих пальцев. У Бокуто дырка в груди, проваливающаяся всё глубже от тяжести пропитанной его собственным запахом макушки и ожог в паху от вклинившегося колена.       У Бокуто — Акааши, по праву капитана, он помнит. Он разрывает слипшиеся руки и сплюснутое сердце, шепчет содранными в кровь губами «не уходи», и тот не уходит, тянется в тепло объятий, трётся в спину, только неумолимую линию губ прочерчивает всё так же — по линейке.       И однажды (когда остаётся целых три дня) Бокуто отпускает — «ты свободен» и добавляет (прямо в глаза) — «уходи», и отступает на два шага назад (чтобы не передумать), и просит Куроо сломать ему руку (две, даже обе) — а Куроо и ломает, взглядом, мучительно-понимающим — и ещё прощения, у Акааши (очень громко), чтобы все слышали.       Акааши не отвечает. Акааши болезненно вытягивает губы в ту самую, параллельную, и прикрывает веками блеск в глазах — радостный, думает Бокуто; больше не надо терпеть шумного дурака — подсказывает внутренний голос; Акааши без него лучше — назойливо шепчет в пустой голове разум.       А под пальцами бьётся током чужой пульс.       День выпуска тонет в склизко-сером тумане — не бьётся, у Бокуто больше ничего не бьётся, и хочется скорбно засесть в углу, закусив губу отчаянием, да только некому больше крикнуть эгоистичное «не пасуй». И Бокуто сверкает провалом улыбки, пугая глубиной возможного падения, и падает столь феерично, что срывает многоголосый бис. А Акааши обычно-сумрачный, совсем некрасивый — запоминающийся. Так и впечатывается под веки отточенной линией скул и запорошёнными до дна глазами, в подушечки пальцев — глянцем запястий, в самые губы — ломкостью пульса и колкостью позвонков, под кожу — терпким запахом желанного тела. И Акааши говорит «поздравляю», и «удачи», и добивает контрольным — «прощайте».       Капитанские почести оборачиваются пепелищем, и пальцы, словно на курке, дрожат над пуговицей — пришита, намертво, да и не примет он.       Бокуто чувствует себя дураком, только с мыслями, и все они несмываемо-грязные и не о том.       — Бокуто! — Широфуку сидит на корточках и смотрит снизу вверх, бесстыдно сверкая голыми коленками и издевательской улыбкой. — А ты ведь больше ему не капитан!       У Бокуто плохое предчувствие, обрывающее свет на мучительные секунды отсутствием второй пуговицы на пиджаке девушки. Но Бокуто и правда больше не капитан, вернее, капитан, но бывший, а у бывших прав никаких нет.       Солнце, как назло, сочится ярко и жарко, а в Бокуто темно, пасмурно, стыло. Потому что Акааши, похоже, и есть тот самый пазл, которого не хватает для полной красок картины, а он сам, этими вот руками, заляпал его до непроглядности.       И Бокуто идёт, без цели, медленно передвигает ноги, поднимая нагретую пыль, машинально кивает знакомым лицам и даже улыбается, пока не утыкается в знакомую дверь. Рука чуть подрагивает, касаясь отполированной сотнями ладоней ручки — три года беззаботного счастья, вернее, два и одиннадцать месяцев. Последний — мёртвой петлёй американских горок.       Дверь открывается бесшумно, и глаза заливает ярким светом. Вычерненным силуэтом на фоне открытого окна Акааши: опущенный подбородок, очертания мягких даже на вид губ, тронутая ветром непослушная прядь на виске. Пальцы, перечёркнутые тейпом, стиснуты в замок. А ведь сегодня тренировки нет.       Бокуто довольно и взгляда, чтобы знать — Акааши расстроен.       Бокуто довольно и вдоха, чтобы понять — он не может дышать.       Зато может бежать.       Это не раздевалка — минное поле какое-то. Стулья, швабра, чьи-то вещи — всё лезет под ноги, норовит задержать, и Бокуто ломится с грохотом и треском, пока не падает на колени перед Акааши. Тот смотрит мимо и морщится, словно голова разболелась.       Бокуто помнит — Акааши не любит шум. Акааши любит книги и онигири, немного волейбол и точно не его.       У Бокуто свет гаснет от распирающей пустоты, но он не умеет (или не хочет) останавливаться. Или поворачивать назад. Ведь нет больше права на глупые заявления и горькие сожаления — Акааши и так теперь пасует не ему.       — Акааши! Я без тебя не могу! — Бокуто рвёт страх безумной улыбкой, в протянутой руке оторванная с мясом пуговица, ну, да, не кольцо — самое сердце!       Акааши тает тенью, так и хочется схватить, чтобы не исчез.       — Встречайся со мной! — Бокуто серьёзен, может быть, даже впервые.       А Акааши устало выдыхает, Бокуто видит, как его пальцы сжимаются крепче, кажется, будто на его шее, потому что давит в груди распирающим воздухом. Бокуто расцепляет их — холодные, сбитые, такие родные! — без всякого на то права и вталкивает пуговицу в мокрую ладонь. Стиснутые губы проблёскивают на запрокинутом кверху лице, дрожат, покрываются влагой, и это слишком невыносимо — Бокуто целует. Неуклюже прижимается иссохшим ртом, будто в первый раз, причём не только с Акааши, а вообще в этой жизни. Щиплет руки на чужих плечах.       Ясно, как и обещано прогнозом.       Бокуто отшатывается спустя долгие секунды, хватая расплавленным ртом свежий воздух, и тут же целует снова — теперь жадно, толкаясь языком и пачкая слюной. Акааши отвечает — ударом в грудь и голодным взглядом.       — Разве я что-нибудь значу для вас, Бокуто-сан? — бьёт вопросом, словно пощёчиной.       — Значишь, — на самом деле у Бокуто нет более точного ответа.       На грани боли тонко звенит тишина, съедая все цвета вокруг, тускнеет, холоднеет свет, а руки тянутся коснуться — в последний раз.       — Бокуто-сан, не отпускайте меня больше, — кажется, Акааши хватает и этого.       На зацелованных губах искрит солнечный блик — соблазнительной улыбкой. Вот Бокуто её лизнёт разочек и не даст погаснуть — никогда.       Потому что Акааши его, по праву, Бокуто не знает какому, но раз он просит не отпускать, значит, оно точно есть.