Договоренность (Сделка)

Поскольку официальным постановлением Министерства аппарация для транспортировки недавно освободившихся заключенных была запрещена, то, добравшись до Британии, им пришлось воспользоваться более прозаичным для Гермионы, но весьма экзотичным для Люциуса вариантом перемещения. А именно — поездкой в автомобиле, что заставило ее мысленно усмехнуться: один из самых гордых чистокровных магов (и один из самых знаменитых маглофобов!) возвращался домой после заключения в Азкабане не на чем-нибудь, а на самом что ни на есть магловском средстве передвижения. Ну, а поскольку никаких других моделей, кроме Роллс Ройса, во властных структурах магического сообщества не признавали, то и прислали именно его. В просторном комфортабельном салоне Гермиона уселась напротив Малфоя, а рядом с ним расположился официальный представитель Министерства, гарантирующий своим присутствием, что тот не попытается сбежать по пути. И это было понятно — ведь, по сути, Люциуса освободили пока под самый настоящий домашний арест, и по прибытию его на место должны были составить официальный протокол. В автомобиле царило молчание. Угрюмый чиновник упорно просматривал какие-то бумаги, иногда сухо покашливая и не обращая ни на освобожденного заключенного, ни на его сопровождающую абсолютно никакого внимания. Гермиона поймала взгляд Люциуса и улыбнулась, сразу же замечая, как уголки его рта тоже слегка дернулись, но потом Малфой отвернулся, уставился в окно и больше не поворачивался. Несмотря на то, что путешествие заняло несколько часов, в эйфории только что обретенной свободы и в радости от присутствия друг друга, время для них обоих пролетело практически незаметно. Прибыв в Малфой-мэнор, Люциус несколько мгновений постоял на подъездной дорожке, глядя на величественное великолепие своего фамильного дома. Вид старинного здания, знакомого до последнего камня, привел его в состояние какого-то странного ступора. Нет, конечно же, он ужасно тосковал по мэнору, мечтал вернуться в него снова, он даже питался многовековой силой родового поместья в самые темные, самые страшные моменты своей жизни. Но сейчас… Странно, но именно сейчас он не ощущал того ожидаемого восторга или душевного трепета, на который смутно надеялся, направляясь домой. А одну лишь пустоту. Гложущую. Ноющую пустоту, похожую на старую непреходящую боль. В смятении Люциус повернулся, посмотрел на Гермиону, и пустота начала потихоньку исчезать. Будто почувствовав его состояние, мисс Грейнджер подошла совсем близко. Так, что он даже ощутил тепло, исходящее от ее тела и почувствовал, как тоненькие пальчики осторожно, чтобы не заметил чиновник, касаются его руки. После того, как представитель Министерства проверил Малфой-мэнор и подвесил все необходимые контролирующие заклинания, он удалился, и Люциус с Гермионой наконец-то остались одни. Какое-то время они молча стояли в коридоре, но потом, чтобы рассеять гнетущую тьму, Гермиона зажгла несколько свечей и медленно приблизилась к Люциусу. — Вот и все. Теперь ты свободен. Я сделала для тебя все, что могла. И все, что должна была сделать. Тошнотворная паника комком поползла по горлу Малфоя. — И… что теперь? — Что означает твое «и что теперь»? — Хочешь сказать, что все, что между нами было, на этом закончено? — Люциус… — Гермиона вскинула на него глаза, и Малфоя обжег ее взгляд. — Я просто хотела хоть как-то облегчить твое пребывание в том кошмарном месте. Как человек. Как женщина. Дать тебе что-то, чего ты был напрочь лишен в то время. — И это все, чего ты хотела? Она опустила голову. — Поначалу — да… — Да черт с ним, с началом. А в конце? Он напряженно уставился на Гермиону, вдруг явственно почувствовав в ней неуверенность. «Она колеблется! Но почему? И в ком она не уверена — во мне или… в себе?» Гермиона отвернулась, бездумно обводя взглядом просторный холл. — Тебе подготовили все, что нужно. Мне даже показали приготовленную комнату. Люциус, если тебе понадобится что-то еще, я всегда готова помочь, ты только скажи, и я обязательно… Не дав договорить, Малфой схватил ее за запястье и резко потянул на себя, крепко прижимая хрупкое миниатюрное тело к своему. На какое-то мгновение оба застыли в шоке, лишь вперившись друг в друга взглядами. Момент истины, которого они ждали и боялись, настал. Люциус положил ладонь на ее щеку и медленно скользнул большим пальцем по нежной мягкой коже. — Отпусти меня на свободу... Гермионе показалось, что она ослышалась. Удивленно приподняв брови, она прошептала: — Ты свободен. Не бойся... Тебе больше никогда не придется вернуться туда. Малфой обхватил ее лицо обеими руками и нагнулся почти к самым губам. — Я не о том… Освободи меня от нашей договоренности. Я хочу тебя. Ужасно. Хочу всю, без оговорок, безо всяких условий. Хочу тебя целиком и полностью! И сделаю все, чтобы удержать рядом с собой. — Люциус… — Гермиона подняла на него глаза, и Малфой увидел, как они наполняются слезами. — Ты была настолько безупречна в своем стремлении облегчить мою участь, в том, как вела себя все это время, что я не мог… не осмеливался сделать то, о чем мечтал уже так давно. И это останавливает меня до сих пор. Дай же мне свободу! Я чувствую сейчас твой страх, твою нерешительность, и это мне тоже кажется в тебе прекрасным… Но хочу я другого. Хочу, чтобы ты сама решила — нужен ли я тебе точно так же. Весь. Пожалуйста… Скажи мне правду! Уже не сдерживаясь, Гермиона рыдала, и слезы текли из широко распахнутых карих глаз крупными каплями. — Да, — она с трудом сглотнула. — И я освобождаю тебя. Наша сделка закрыта. На мгновение Люциусу показалось, будто сердце пропустило удар. Но затем он медленно, наслаждаясь каждой мучительной, но и волшебной секундой, опустил голову и поцеловал ее в губы. Еще никто и никогда в жизни не целовал ее так… искренне. В поцелуе Малфоя смешивалось в эту минуту так много, что внутри у Гермионы что-то невольно замирало. В нем была и нежность, и долго скрываемая страсть, и радость обладания. Он целовал ее так естественно, будто делал это уже тысячи раз, и ей снова захотелось плакать. Только теперь — от счастья. Ведь ни единожды за эти долгие недели они даже не приблизились к поцелую. Ни он, ни она не осмеливались предложить такое личное, такое интимное условие, хотя оба и мечтали о нем уже давно. И так же искренне отвечая сейчас на его поцелуй, Гермиона как никогда ясно понимала, что и сама безумно жаждет этого необычного, сложного и когда-то совсем чужого ей человека. Жаждет телом, разумом и душой. И все оставшиеся сомнения по поводу его прошлого, его характера, его убеждений или распавшегося первого брака — словом, все то, что мучило и останавливало ее, казалось теперь совершенно неважным. Она упивалась поцелуем Люциуса Малфоя, как путник, набредший в пустыне на оазис, упивается глотками воды, которая кажется ему сладкой. И выдохнула, когда он оставил ее рот и принялся жадно целовать шею, постепенно опускаясь к ключицам: — Я освобождаю тебя, Люциус… И хочу тебя. Я твоя, слышишь? Вся твоя… Именно Гермиона была первой, кто начала раздеваться сама и раздевать Люциуса. Все еще стоя у двери в огромном холле Малфой-мэнора, именно она стянула с его плеч тяжелый старый сюртук, который он носил в тюрьме, и рванула прочь обветшавшую рубашку. С тяжелым шелестом одежда опустилась на пол, а Люциус с Гермионой, все еще продолжая целоваться, уже медленно поднимались по лестнице. Их поцелуи с каждым мгновением становились все более настойчивыми, более ненасытными, и одежда опадала на пол все быстрее и быстрее. Наконец, поднявшись на второй этаж, они оказались в первой же попавшейся на пути спальне и только теперь, отстранившись, чтобы взглянуть друг на друга, поняли, что уже обнажены. Потянув Люциуса за собой, она приблизилась к кровати и легла на спину, по-прежнему не отводя взгляда от его фигуры, возвышающейся рядом. Конечно, после трех лет заключения он сильно исхудал, но надо было отдать должное — торс Малфоя по-прежнему выглядел молодым и мускулистым, будто время не имело власти над этим сильным и статным волшебником. А светлая кожа словно светилась в мягком мерцании свечей. И Гермиона восхищалась тем, что видела сейчас перед собой. ______________________________________________________________________ Люциус же пребывал в некоем смятении. Да… Он вернулся в собственное поместье после трехлетнего отсутствия, но почему-то не испытал ни малейшего желания обойти дом, осмотреть и… поприветствовать его. Нет! Единственное, что занимало его мысли (а точнее — кто), была она — Гермиона Грейнджер. Молоденькая волшебница, порожденная на свет обычными маглами, за какие-то несколько месяцев сумевшая стать самой главной женщиной в его жизни. И теперь, когда она лежала перед ним: обнаженная, раскинувшаяся на роскошной постели из шелков и бархата (а не на убогой узкой лежанке его тюремной камеры), Малфой вдруг с огромным удивлением осознал, что никогда еще не видел ничего более прекрасного. И более естественного. Она словно должна была рано или поздно оказаться в этом доме. В его доме. И, черт возьми, он должен был наконец оказаться в ней! Растянувшаяся на кровати Гермиона кожей ощущала приятное прикосновение великолепного постельного белья, но это волновало ее сейчас меньше всего на свете. Думать о чем-то, кроме возбужденного мужского члена, который увеличивался с каждым мгновением все сильней и сильней, у нее не получалось. Молча, не произнося ни единого слова, она раздвинула ноги, и Люциус понял, что это — приглашение. Самое невероятное, самое эротичное и чувственное приглашение, которое он когда-либо получал от женщины. Ждать дольше казалось невозможным. Гермиона Грейнджер откровенно предлагала ему себя. Не требуя в ответ никакой информации, не задавая ни единого вопроса. И все, чего она хотела в этот миг, было так чудесно, что у него защемило сердце. Ведь желала она только одного — его. Люциус шагнул к кровати и, опершись на нее коленями, склонился над восхитительным женским телом, о котором мечтал так долго. А потом, одним быстрым и сильным толчком проник внутрь и замер, наслаждаясь уже почти забытыми ощущениями. И ощущения эти были поистине великолепны: ему казалось, что эта женщина создана для него. Казалось, тело ее создано для его собственного — так сладко, так уютно было ему в ее шелковистой и теплой нежности. Гермиона же, чувствуя, как желание с каждым мигом только нарастает, обняла его спину и ласково провела ладонями по упругим мышцам, постепенно опускаясь к ягодицам. Она посмотрела Малфою в глаза, которые светились сейчас так же ярко, как и тогда, в полумраке камеры в самый первый день, и прошептала: — Люби же меня. Пожалуйста… Все еще не смея верить в происходящее, да и вообще смутно понимая, как смог он пережить этот невероятный по смене декораций и обстоятельств день, Малфой зажмурился, качнул головой, потихоньку вышел из нее и снова толкнулся вперед. Медленно и осторожно двигаясь в теле той, которая нашла его на самом дне личной и социальной пропасти. Которая, несмотря ни на что, пожелала его как мужчину. И приняла таким, какой он есть. Люциус не спешил, поначалу слегка опасаясь, что не сможет доставить ей удовольствия, и даже страшась, что позабыл все, казавшееся раньше таким естественным и самим собой разумеющимся. Но страхи и опасения оказались напрасны. Отвечая ему, толкаясь навстречу, поглаживая по спине и покрывая лицо поцелуями, Гермиона ясно давала понять, что наслаждается происходящим точно так же, как и сам Малфой. И заставляя его с каждым толчком двигаться быстрей, настойчивей, жестче. Да. Она и впрямь наслаждалась. Потому что наяву заниматься любовью с Люциусом Малфоем оказалось намного чудесней, чем это было в ее долгих и бесплодных мечтаниях. Его чуткость, его внимание, нежность, его нескрываемое восхищение — все, что делал сейчас с ней этот мужчина, приводило Гермиону в самый настоящий чувственный восторг. Их долгая прелюдия принесла свои плоды: уже совсем скоро Гермиона бурно кончила, запрокинув голову на подушку и нарушив тишину комнаты громким гортанным вскриком. Почувствовав, как жадно пульсирует ее горячее тесное влагалище, Малфой понял, что сдерживаться дольше уже не может. Движения невольно ускорились, и через несколько мгновений и сам он с глухим стоном излился, полностью растворяясь в блаженных и давно не испытанных ощущениях. Какое-то время он еще лежал, уткнувшись ей в шею и глубоко вдыхая аромат спелых яблок и цветков душистого горошка, бывший сейчас так близко, но потом приподнялся на локтях и посмотрел ей в глаза. Немного помолчав, Гермиона подняла голову и потянулась к его губам с мягким и нежным поцелуем. — Добро пожаловать домой. С возвращением… — прошептала она, и Люциус, чуть повернувшись на бок и все еще оставаясь внутри, крепко прижал ее к себе и провалился в спокойный безмятежный сон.