Home

      Этот день был действительно прекрасным для всех, кто сейчас находился здесь. Да и никто не спорил с этим — улыбки повсюду говорили о безграничном счастье и не было бы вещи, которая смогла бы озадачить кого-либо здесь. Или всё же была?..       Для Натаниэля Фьюмена (вообще-то Сейнара, но сейчас это звучало бы слишком официально и слишком по-королевски) спокойствие и расслабление пока не было в приоритете — тысячу раз пожалев о том, что всё-таки не оставил мелкое недоразумение дома, а взял с собой, он взглядом янтарных глаз пробегался по головам присутствующих, выискивая белоснежную макушку с аккуратно заплетёнными косичками (его руками — годы тренировок!). Но все попытки найти сестру были бесполезны. Здесь слишком тихо, а значит, она куда-то убежала, пока он разговаривал с Франом. Вот же чёрт. По спине пробегаются противные мурашки, а тяга в груди заставляет прерывисто задышать — когда она пропадала из виду, он начинал не просто волноваться, а паниковать, боясь, что весь тот кошмар повторится снова. Сколько раз она оставалась ночевать дома у Рика и Ната? Сколько раз просыпалась от тёплой руки на макушке, которая путалась в волнистых волосах, не веря, что всё это — реальность, и она снова здесь. Такими ночами она вставала и вела его на прохладную улицу, усаживая прямо на влажную от росы траву. Они ложились и молча, ничего не говоря, просто смотрели на звёзды, чувствуя, как сильно бьётся сердце обоих. Оба боялись закрыть глаза, потому что не могли забыть. Оба постоянно думали об этом, но не решались поговорить. Да и нужно ли это было? И не было более укоризненных взглядов Ричарда, потому что он понимал. Понимал, что Нату жизненно необходимо видеть синие глаза напротив, чувствовать аромат мятного шампуня. Необходимо заваривать её любимый фруктовый чай, необходимо закупаться корзиночками со сладостями и необходимо трепать мокрые после душа волосы, слыша фырчанье «я так превращусь в барашка.» Когда-то их комната была обклеена профилем с тёмными кудрями, но в один день на стене стали всё более и более появляться рисунки распахнутых в удивлении глаз, которые были так похожи на его собственные. Или же улыбающееся личико, точно смотря на художника в момент запечатления. Но её не было. Она исчезла, пропала. И теперь в этой комнате, помимо безграничной радости и счастья на стенах, существовала и печаль, и тоска, и… холод. До некоторых пор.       Все говорили, что она умерла. Никто не говорил, как. Никто не говорил, где. Просто однажды его, после, кажется, тысячи бессонных ночей вызвал к себе директор и вынес этот приговор. А он и был готов к этому. Точнее, вовсе не был. Просто внутри развалилась и испарилась последняя надежда. Просто внутри не было более ни одного светлого лучика. Просто внутри была всепоглощающая пустота. Мэделин больше нет. Вот так. Не существует.

Мэделин не вернётся.

Мэделин умерла.

МэделинМэделинМэделин. Мэдди.       Но всё случается тогда, когда жизнь вдруг начинает идти дальше, а ты просто вынужден идти в ногу с ней. «Это было 21 декабря. Это был самый ужасный и самый прекрасный день одновременно. С самым пушистым снегом, который она так любила. С таким блестящим, хрустящим и морозным снегом, что хотелось плакать. Плакать так, как никогда ранее. Сегодня ей исполнилось бы восемнадцать. Сегодня все молчат. Сегодня бал, и все знают, почему. Все улыбаются, но в глубине души чувствуют эту затягивающую дыру, которая более не разрастается, но напоминает о себе. Сегодня он увидит одинокую рыжую макушку в костюме оленя, потому что тот не помнит. Не помнит, что уже был таким забавным оленёнком с бубенчиком на шее в прошлом году. А рядом с ним, держа за руку, стояла самая настоящая Снежинка, одетая в ярко-голубое блестящее платье. Он не помнит. И это, как бы ужасно не звучало, хорошо. Потому что, если честно, и он не хочет помнить. Совсем. К нему подходит Оливия, улыбаясь уголками губ. Милая Оливия, которая теперь была его опорой. Которая теперь словно вела его куда-то вперёд, пока он старался смириться. Потому что до сих пор в душе его не было и капли смирения. И когда в воздухе начнут витать первые звуки вальса, когда за огромными, во всю стену зала, окнами начнётся самая настоящая метель, большие двери вдруг бесшумно откроются, а на пороге покажется вдруг белая, словно полотно, фигура. Укутанная в изорванную накидку, с кудряшками, еле достающими до плеч, безобразно обрезанными, словно их кромсали ножом. И музыка затихнет в такт шумному дыханию зала и сердцебиению каждого. — Меня зовут Мэделин. Мэделин Спринг, — тихий голос эхом отскакивает от стен, а ему кажется, что он звенит, словно колокол, импульсом проходя по всему телу. Нет, это всего лишь сон, это всего лишь страшный сон, который вскрывает, вспарывает слишком глубокую рану. — И я, кажется, забыла, кем являюсь.»       На реабилитацию ушли месяцы. Она практически ничего не помнила — лишь имена да обрывки моментов из жизни, и он сам не замечал за собой облегчённые вздохи, когда девочка всё же аккуратно, словно боясь, коснулась его щеки ледяными пальцами, а затем тихо прошептала «Нат». И крупинки слёз, что рекой полились по её щекам, были благодатью. Потребовались месяцы, чтобы он поверил, что всё это — реальность, а не иллюзия. И каждый день этих длинных месяцев она, просыпаясь в этом больничном крыле, видела белые-белые волосы на белой простыне сбоку. Такие же, как и у неё. Каждый день он был рядом. И сейчас, находясь вдали от неё, он просто сходил с ума. — Натаниэль? Оборачивается, услышав такой родной низкий бархатный голос, оглядывая с ног до головы, после натыкаясь на тёмные глаза. Ему стыдно, что он так сбежал от Франа и от Ричарда, ему стыдно за то, что так ведёт себя, но ничего с этим поделать он не может, и Ричард был бы не Ричардом, если бы не понимал. Если бы не понимал не только своего самого близкого и самого любимого человека, но и саму Мэдди, которая, он знал, боялась. Боялась точно так же, как и её брат. — Прости, — хрипло произносит Натаниэль, цепляясь за широкие плечи. — Просто… Просто я потерял её. — Ты никогда больше не потеряешь её, — поглаживая светлые пряди, тихо произносит на ухо Рик. — Она в саду. Иди.       В огромных кустах роз не сразу видно белые волосы, убранные в косы. Закреплённые сзади, снова длинные, как и раньше, ведь прошёл уже год, их еле заметно сбоку от незабудок, которые она так любила. Одинокая лавочка, стоявшая в кольце полевых цветов, теперь не пустовала. Чуть сгорбясь, всматриваясь вдаль — Мэдди сейчас выглядела вовсе не на 19, а на свои семнадцать. На те семнадцать, в которые она пропала. В ней ничего не изменилось: всё тот же вздёрнутый нос, всё те же пухловатые губы, уголки которых вечно приподняты вверх, всё тот же профиль лица, вот только глаза пусть и сияют, да грустью. Такой светлой, такой затягивающей. Такой же, как и у него. — Я заставила тебя волноваться? — спрашивает с улыбкой, замечая фигуру старшего брата. Он улыбается в ответ, садясь рядом и сжимая хрупкое плечико, прижимая к себе. Мэделин покорно кладёт голову на широкое плечо, чувствуя такое нужное тепло. — Ох, Мэдди. Я всегда буду волноваться за тебя, — отвечает так же тихо, в тон ей, потому что нарушать всё это не хочется. — Почему ты ушла из зала? — Нат, я ведь не смогу ничего вернуть, да? Он молчит. Эти слова выворачивают душу наизнанку и сказать сейчас что-либо просто невозможно. Её боль — его боль. Её чувства — его чувства. Сейчас они едины, как никогда раньше. — Знаешь, это так странно. Я ничего не помню. В моей голове мешаются лица, мешаются слова, мешаются события. В один момент мной охватило что-то, что смешало эти краски. Я забыла, откуда я. Кто я. Что я. И мне было так страшно, Нат. Но всё это время я искала тебя. Я искала твои янтарные глаза. Я почему-то знала, что в них обязательно будут золотые крапинки. Знала, что у тебя чуть хриплый голос. Знала, что у тебя вечно взъерошены волосы. И что твой смех — перелив колокольчиков. А ещё я чувствовала. Чувствовала словно на моём мизинце завязана прозрачная, невидимая ниточка. И я просто шла по ней. Шла по ней к тебе. — Ты не сможешь ничего вернуть, Мэдди, — пиджак чуть намокает от горячих слёз, но он не пытается её успокоить — ей нужно выплакать всю эту боль. И сейчас, чувствуя солоноватый привкус и на своих губах, он вдруг улыбается, сжимая маленькую холодную ладошку в своей руке. — Но ты можешь построить новое. Ведь ты всегда так делаешь. Разрушаешь старое и строишь новое. Холодный ветерок мягко касается лица, а капли слёз падают за шиворот. Дыхание успокаивается, и всё вдруг становится хорошо. Всё становится уютно. — Сделаешь мне фруктовый чай дома? — всхлипывает Снежинка, поднимая заплаканные личико с ярко-розовыми щёчками и отчего-то счастливыми глазами заглядывает в его янтарные. И он был уверен, что знает причину этого счастья. — Конечно.