.
23 сентября 2016 г., 22:57
Мороз пробирал до костей. Но холод меня не останавливал. Я упрямо, с механической точностью прокладывал путь по заснеженной дороге к той самой точке координат.
Мой разум — этот идеально отлаженный инструмент — вопил, требуя немедленно развернуться, просчитать маршрут отхода и исчезнуть. Но я не мог. Какая-то иррациональная, чуждая мне сила влекла меня к старой скамье, когда-то выкрашенной в зеленый. Теперь, в окружении скелетов мертвых кустов, она напоминала ледяной трон посреди эшафота.
Я помнил здесь всё. Мой «чертоги разума» сыграли со мной злую шутку: я не мог удалить этот файл. Я знал каждый скол на камне, выложенном вручную, помнил геометрию каждого дерева, ритм фонарей, архитектуру фонтанов. Эти данные преследовали меня, я не мог их архивировать или сжечь. В этом заключалась моя гибель. Зависимость, по сравнению с которой мой семипроцентный раствор казался детской шалостью. Я тонул и никак не мог почувствовать дно.
Дни растянулись в бесконечное, тягучее «ничто». Годы медленно, но методично демонтировали меня как личность. Десятилетиями я дышал одним воздухом, имея лишь одну мечту — чтобы этот кислород наконец закончился.
Как дворовый пес на цепи. Как рыба, чьи жабры рвет капроновая сеть. Я, человек, презирающий мистику и веру, вдруг начал вести диалог с Богом. Я требовал помощи, а не получив данных — молил о ликвидации. Но в ответ — лишь тишина. И мой звериный рык, застрявший в голосовых связках. Безысходность. Уравнение, не имеющее решения.
Был ли я грешником?
Вряд ли. Грех был ее стихией, ее искусством.
Спустя полчаса я достиг цели и тяжело опустился на облезлые доски. Я был в ярости. О, как же я был зол — на нее, на слабость своего интеллекта, на это место. По моим венам вместо крови тек чистый яд — концентрат боли, настоявшийся за годы. Фантомный ожог от поцелуя на щеке горел так же ясно, как в ту секунду, а подушечки пальцев всё еще помнили ее пульс — быстрый, насмешливый, живой.
Навеки проклят и оставлен гнить в собственной голове. Моя Богиня, Эта Женщина, даровала мне самое жестокое наказание — жизнь после финала пьесы. Она оставила дыру в груди, которую не залатать ни морфием, ни работой. Я просчитал свое одиночество с первой секунды нашей встречи, я вывел эту формулу. Но я не уклонился. Я видел капкан в ее глазах и шагнул в него добровольно.
Я был обречен. Но я продолжал функционировать.
С тех пор мое тело находилось в состоянии гражданской войны с душой. Мозг, привыкший к фактам, спорил, приводил аргументы, но был вынужден капитулировать перед хаосом чувств. Внешне я оставался безупречной машиной для расследований, но внутренние механизмы вращались в обратную сторону.
В каждом преступлении Лондона я искал ее почерк, ее изящный стиль. А когда не находил — дело отправлялось в камин, оно было мне не интересно. Я шел по ее следам, преследуя ее тень против своей воли. Никогда не приближаясь вплотную, но и не позволяя ей исчезнуть с радаров. Я убежден: она знала об этом. Она получала удовольствие от этой дистанционной дуэли, хотя её лицо всегда оставалось непроницаемой маской.
Я не хотел касаться её. Мне не нужно было слышать её голос. Порой сама мысль о цвете её глаз вызывала у меня физическую тошноту — реакцию организма на передозировку. Но я был ищейкой. Я шел не за телом, я шел за её разумом, смакуя её гениальность и её порочность.
Сейчас мне пятьдесят три. Моя жизнь стерильна: утренний кофе, воскресный обзор криминальной хроники, а по средам — скрипка. Я больше никуда не спешу.
Искать мне некого. Мой мозг наконец-то холоден и спокоен. Но душа...
Она воет каждый февраль.
Уже третий год. Третий год с тех пор, как Она умерла.
