lisztomania

Тебя нет. Меня нет. Мы — лишь звучание разных струн одного аккорда. Моцарт в джунглях

Создания чего-то прекрасного должно быть достаточно. Это не так. А должно быть. Ричард Сикен

1. «У него всегда был пунктик на скрипачек», — вот главное оправдание, когда он её целует. Скрипачки, девочки с алыми волосами, люди с квартирами-студиями (ну и что, что он живет в пентхаусе за городом? Он не судит, как живут другие, пока они остаются красивыми и хорошо одетыми) и люди, покупающие проигрыватели и пластинки Чайковского. Лебединое озеро. «Это вовсе не значит, что он размяк», — говорит он себе, когда язык проникает ей в рот. Рука на девичьей спине, пальцы вытаскивают края её блузки из строгой юбки-карандаш, — «совсем не значит». Ему не следовало пить последний стакан виски, — была вечеринка, праздник по поводу их триумфальной ночи открытия, и он выпил слишком много, так что девочка предложила ему «упасть», по её словам, у неё на диване, потому что он не смог назвать водителю такси свой адрес из-за последнего стакана виски. И Санса нежно и ярко улыбалась и выглядела почти трезвой, хотя Петир видел, как она выпила как минимум четыре шота, но, может, она из тех, кто переносит алкоголь лучше других. — Моя квартира всего в паре кварталов, вы просто можете упасть у меня на диване сегодня, маэстро. И он пробормотал что-то: — Зови меня Петир. 2. Ему следовало быть осторожнее. «Сейчас уже слишком поздно», — думает Петир, наконец стянув с неё чёртову блузку. Санса пошатывается в его руках, балансируя, и музыка прерывается, когда она убирает иглу с пластинки. — Включи обратно, — бормочет он, разворачивая её лицом к проигрывателю. Она поднимает ручку и осторожно возвращает иглу на место. Основание её шеи теплое под его губами, и он чувствует вибрацию, когда она смеётся, высоко и нервно. Петир слышит это, её нервозность, у него прекрасный слух. Он снова разворачивает её и целует. 3. Не должно было зайти дальше прослушивания. Он увидел её волосы, услышал фамилию, и всё сошлось. Дочь Кэт, старшая, направилась прямиком в одну из наиболее конкурентных областей, что сильно разозлило её отца и стоило ему кругленькую сумму оплаты съёма квартиры в Нью-Йорк, блядь, Сити. Петир ждал, почти затаив дыхание, когда услышал её имя, задаваясь вопросом, узнаёт ли и она его. Нет, никакого узнавания, Кэт, должно быть, никогда о нём не упоминала, и его ладони сжались в кулаки лишь на мгновение до того, как осознал это. Санса только кивнула в качестве приветствия, назвала его «маэстро» и начала играть. Если быть честным, он слышал и лучше. Возможно, не на этой сцене сегодня, но вообще в мире в других оркестрах было полно более талантливых и с большими деньгами, чтобы приобрести и поддерживать этот талант. Так что он сказал Роз заполнить необходимые бумаги и нанять её в качестве запасной скрипачки, замены для женщины, ушедшей в декрет, и убедил себя, что принял единственное доступное решение. Умный выбор. Кроме того, как ему казалось, на данном этапе жизни и карьеры он может себе позволить потворствовать некоторым слабостям. 4. Санса, похоже, не знает, что делать с руками, когда он подталкивает её к кровати, — матрасу на полу в углу, который, наверняка, аукнется в виде боли в спине, — и Петир тянет вниз молнию на своих брюках. Некоторым девочкам нужно говорить, что делать, и она кажется наименее опытной из всех, что у него были. Её пальцы неуклюже возятся с его ремнем и молнией, подрагивают, а на руках образуются мурашки. Милая, взволнованная, невинная, юная — он не знал, что ему такие нравится, пока это не презентовали в чёрной ткани и белом кружеве. Петир смотрит на неё, проходясь пальцем по краю лифчика и чувствуя, как напрягаются её соски. Он улыбается, не понимая, как это выглядит со стороны, пока её движения не сбиваются. — Что? Он моргает, выражение открытого голода тут же исчезает с его лица. Санса почти делает шаг назад, её глаза широко и неуверенно распахиваются. — Ничего, — просто отвечает он, прежде чем потянуть её за талию и уложить на матрас, а после устроиться сверху, скользя руками по обнаженным бокам. Её дыхание сбивается, глаза закрываются, пока его руки стягивают остатки одежды, и он произносит снова: — ничего, — и снова: — ничего. 5. Петир так давно не хотел чего-то по-настоящему. И вот, выражаясь простым языком, столкнулись теории желания и реальности, конкретной, осязаемой реальности желания. Он прекрасно знал, как умалить «хочу», как направить свои желания в нечто, легко получаемое: деньги, дорогую одежду, роскошные костюмы, инструменты, ноты, влияние, власть… последнее в особенности. Хотеть людей, как он обнаружил, не приносит ничего, кроме способности (даже сейчас) разрушить всё, над чем он трудился. Он хотел её и ненавидел за это, ненавидел себя за то, что ненавидеть её не выходило. За то, что ненависть не остановила его. И уж точно, чёрт возьми, не остановит сейчас. 6. — Ты делала это раньше? — слышит Петир свой голос, надевая презерватив. Он почти протрезвел, недостаточно, чтобы пройти тест на алкотестере, но достаточно, чтобы голос звучал яснее, острее. Он знает, у него осталось совсем мало времени, прежде чем сознание прояснится до конца, и он поймёт, насколько это плохая идея. —Делала что? — поразительно, как она может звучать так собрано, когда он нависает сверху. — Спала с дирижером? Нет. — Трахалась с кем-то, я имею в виду, — Петир говорит себе, что это его путь к отступлению, если она вдруг окажется девственницей (хотя, с чего бы? Она достигла возраста согласия, она прекрасна, и встречалась с сыном Серсеи-из-совета-директоров, Огромной Гребаной Ошибкой Природы с трастовым фондом размером с Аляску), но даже в таком состоянии он понимает, что эта деталь его не удержит. Он не настолько хороший человек. Он совсем не хороший человек, на самом деле. — Да, — она не уточняет, и он не в тех условиях, чтобы определить лжет она или нет. Его пальцы обвиваются вокруг задней части её колена, поднимая ногу, и он медленно толкается в неё. Он спросит ещё раз утром. 7. На их первой репетиции она безупречно исполнила Листа, лучше, чем на прослушивании, лучше нескольких скрипачек из основного состава, и определенно лучше женщины, место которой занимала. Петир понял, что думает, как выбить ей постоянное место в оркестре, к концу первого движения смычка, к концу третьего у него был десяток праздных мыслей о логистике, как сделать это (и только три из них с участием незаконной деятельности). Он бы сделал ей одолжение, нанимая на полный рабочий день. Он бы оказал услугу оркестру, сделав его более сплоченным, более тонко настроенным. Он отказался думать о своей собственной выгоде от этого. Можно поразмышлять над этим позже, или вообще не беспокоиться. Конечно, он хотел её, — не так уж необычно для мужчин его возраста испытывать вожделение к незамужним молодым девушкам, чьи алые волосы — провокация, чей талант, да, талант привлекателен. Глаза, рот, голос и то, как она укладывает скрипку под подбородок, а смычок расслаблен до момента, когда соприкасается со струнами, то, как она говорит «маэстро, как вы сегодня?» и улыбается всегда заинтересованно, всегда увлечена их разговорами в пятнадцатиминутном перерыве, прежде чем она поднимет скрипку, взмахнет руками в середине сцены. Он всегда осторожен с тем, чтобы не смотреть на неё, потому что вокруг полно глаз, ожидающих, когда он допустит хоть малейшую ошибку… Конечно, он хотел её. Как могло быть иначе? 8. Петир продолжает говорить, двигаясь рядом с ней, двигаясь внутри неё. Его рот словно бы отсоединяется от мозга, и он просто бормочет бездумные слова и фразы, которые приходят на ум. Люди могут придумать кучу слов, чтобы описать его, пробежаться по целому ряду эпитетов, но «бездумный» не входит в их число. Он слышит, как произносит её имя и «блядь, боже, ты такая узкая, я давно хотел этого, я хотел тебя» и ещё хуже «ты прекрасна», пока её голос не прерывает этот поток: — Петир, заткнись. Запись закончилась давным-давно, и единственные звуки — скрип матраса на полу, движение их тел вместе и врозь, снова вместе, их дыхание, его голос, произносящий её имя… Санса молчит, едва ли издаёт хоть звук, а потом содрогается и стонет, закрывая глаза. 9. Когда он был младше и глупее, безрассуднее, он вбил себе в голову, что если он чего-то добьётся для себя, чего-то по истине великого, то никто не сможет отобрать этого у него и он будет доволен. Не счастлив. Даже тогда это не было вариантом. Но потребление, как всё остальное, не насыщает по своей сути, и чем больше он потреблял, тем меньше чувствовал, тем больше требовалась, чтобы удовлетворить его. Желание, которое никогда никуда не девалось, ожидая своего часа, затаенное глубоко и готовое вырваться, обвивало его горло, как змея. 10. Петир засыпает только после того, как её дыхание замедляется, а её тело откатывается на другую часть матраса, никак не касаясь его, полностью самостоятельно. Он вымотан, физически и морально, почти трезв и прекрасно осведомлен масштабах того, как облажался (просто феерически). Он поднимает руку, будто хочет что-то сделать, будто готов начать выступление, но позволяет ей упасть обратно. В комнате становится тише, так или иначе, как после музыки.