Крылья

У Ниномии Казунари растут крылья. Это трудно, это больно, это неприятно, это иррационально. «Невозможно», — говорит Шо. «Что-то случилось?» — спрашивает Шо. «Нино…» — начинает Шо. И замолкает. Потому что ответ всегда один и тот же. Нино просыпается каждый час, и ему тяжело дышать. Грудная клетка набита ватой, не позволяющей сделать вдох. Шо приносит стакан воды, кладёт влажное полотенце на лоб и берёт за руку. Пальцы мелко дрожат. Нино падает в забытье, словно в пропасть. Это не похоже на сон, он исчезает, теряет сознание, разбивается о воздух, не достигнув дна. Это не похоже на кошмар, ни на что не похоже — просто ему бесконечно холодно, а вокруг беспроглядная темнота. Вскоре Нино просыпается снова. Шо вытирает его лицо, даёт чистую, сухую футболку и гладит по волосам до следующего падения. К утру он засыпает, откинувшись на подушку, и Нино справляется сам. Крылья растут. Он чувствует их, они пробиваются сквозь него, вырывая дорогу к свободе с кровью. Подтёкшие следы от ногтей и длинные царапины долго не сходят, а Нино стрижёт ногти как можно короче, но прокусывает губы и щёки и испуганно, потерянно смотрит, как кровоточит случайный порез. Он выбрасывает из дома все ножницы и не подходит к кухне, он забивается в угол среди подушек и всё, что может, — дышать, пока грудь не стискивает сталью и болью. У него мутнеет перед глазами, и мир падает, падает вместе с ним. Он чувствует тепло и прикосновения, но не понимает, не видит, едва ли осознаёт их, только тянется ближе. У Ниномии Казунари растут крылья. А потом появляется Айба Масаки. Он свободен и чист, он улыбается, и свет, исходящий изнутри, освещает пропасть до самого дна. «Я помню», — говорит Масаки. «Потерпи ещё немного», — просит Масаки. «Нино…» — начинает Масаки. И замолкает. Потому что нет ни одного вопроса, на который бы он не знал ответа. Лицо Шо расплывается за дымом, и Нино забывает его черты. «Ты ведь понимаешь, это не может так долго продолжаться. И тебе следует обратиться к врачу». Нино вдыхает дым, представляя, как он заполняет лёгкие, будто пустой стакан, и почти не чувствует боли. Он смотрит сквозь дым на яркую точку, и ему смутно хочется накрыть её пальцем. Шо тушит сигарету и выбрасывает полную пепельницу в мусорное ведро. Кажется, она бьётся. «Конечно, они невидимы, но они есть, и ты чувствуешь их настолько сильно, словно они раскрываются за твоей спиной. Тебя тянет к небу, и небо тянется к тебе. Ты лёгок, ты не похож на других, ты восхитительно свободен и жив — и только сейчас понимаешь, какова жизнь на вкус, а всё, что было прежде, — всего лишь искусственный заменитель. Вот так. Подожди ещё чуть-чуть. Верь мне». И Нино верит. Крылья невидимы, но они есть — и они уводят Масаки выше, чем Нино мог бы его достать. «Возможно ли это?» — думает он. «Невозможно», — повторяет Шо. И — достаёт. Нино находит оставленную бритву, и это последняя жертва. Когда шрамы начинают бледнеть, в нём что-то трескается и взрывается, и Нино ищет обезболивающее почти наощупь, потому что туман и тьма застилают глаза. Он режет пальцы о блистер, но вся кровь без остатка давно отдана. Шо бы коснулся рук, принёс воды и долго молчал, но Нино не помнит, кто это. Его рвёт, когда организм пытается защититься, и Нино кажется, будто вся тьма выплёскивается из него, оставляя вакуум и пустоту. Оставляя чистейший свет. «Дурак. Идиот», — кипятится Шо. «Как я мог быть таким слепым», — говорит Шо. «Какого чёрта ты наглотался этих таблеток?» — спрашивает Шо. «Именно, — отвечает Нино. — Какого чёрта, Сакурай Шо?» И Шо молчит. Потому что у него нет ответа. Нино вылезает на крышу ранним утром, сбегая от Шо, потому что он бы его не пустил, потому что человека, который дважды за год пытался покончить с собой, нельзя пускать на высокие крыши и вообще нельзя никуда пускать, но Нино никогда не желал смерти, он всего лишь хотел спастись, а теперь — ни за что не выберет землю, когда есть небо. Они невидимы, но они есть, и ты чувствуешь их настолько сильно, словно они раскрываются за твоей спиной. Нино давно не чувствует боли. Он подставляет лицо рассветному солнцу и старается быть счастливым. «Это страшно», — говорит Нино. «Прости, пожалуйста», — просит Нино. «Шо…» — начинает Нино. И замолкает. Потому что небо зовёт выше, а свобода означает одиночество. Шо кивает и молча притягивает к себе. Ниномия Казунари ненавидит свои крылья.