she should have been dead

Стервятники кружат над твоим телом (разбиватьсянужноуметьразбиватьсянужноуметьразбиватьсянужно) время ничего не значит, твои глаза ничего не значат — они бледно-серые, перетекающие в голубой, как небо, отражающееся в луже, и я — лужа, а ты — небо, пожалуйста, не снись мне больше (аминь) я выцарапываю гнев из-под кожи, кровь растекается по венам и запекается под ногтями; я держу нож, я держу пистолет, я держу твои грёбаные спички... а потом что-то горит (что-то всегда горит), и в свете пламени твои глаза мутнеют, цвета алюминия, твои глаза отражаются в луже; я держу ружьё что-то всегда идёт не так, у меня в боезапасе — только яд и слёзы, так почему ты молчишь, почему же; я так хочу пропустить все запятые и не оставить после себя ни одного знака (меняздесьнебыломеняздесьнебылоинет) во мне два процента скорпиона, в тебе — сто процентов неба; я держу снайперскую винтовку и прицеливаюсь в спину (хорошиедевочкивсегдатакделают) ты такого не ожидаешь, ты никогда ничего не ожидаешь; я держу гранату и сама становлюсь гранатой, я оставляю бомбу в твоей спальне; в моих словах слишком много «я», это эгоистично (ты хочешь поговорить о политике но говоришь о войне ты всегда теряешь тонкую грань) линии размываются; какая разница, кто стрелял первым, если мы оба мертвы; я метаю дротики и ни один из них не попадает тебе слева между рёбер (мои боевые шрамы всегда в форме сердца, что, если моё анатомическое сердце — тоже один большой шрам?) я молчала двести лет, броня въелась в кожу; все всегда стараются выстрелить в лоб, но я держу прицел на твоём горле не забудь застегнуть последнюю пуговицу на воротнике своей рубашки.