she should have been dead

Это беспокойство будет моей смертью (за волосы тянут так сильно, что мне кажется, будто меня засасывает в воронку) туннель сужается, моё сердце стучит, и звук — такой же, как у раскатов грома, и с каждой секундой он становится тише, пока не превращается в неуверенный стук в дверь (только дверей здесь нет, есть только бесконечное пространство, погружённое в тишину, так, что до него невозможно дотянуться) я не могу почувствовать свой разум, цвета блекнут, и в конце остаётся только один — серый (это так привычно) я закрываю глаза, и я забываю о пуле в животе Вивьен, я забываю о том, что она умирает, забываю о руках на моей спине, которые определённо хотят её сломать, забываю, что у меня есть тело и у меня есть голос, я забываю, что у меня есть я (и дорога никогда не заканчивается) даже луны не могут дышать сейчас, что уж обо мне, мне становится скучно, и это убивает всё, что Сэм пытается проповедовать, мне так всё равно, и его глаза разрывают пополам мою грудную клетку и вытаскивают сердце, и я говорю: «что ж, можешь забрать этот лунный свет, и моё сердце, и всё, что хочешь, — он не прекращает смотреть, не прекращает резать, — и тогда я стану днём, тогда я стану солнцем», его пальцы, поднесённые к пистолету, дрожат, и я знаю, что ниточки тянутся, и что, когда он облизывает губы, в его глазах мелькает мысль, способная убить или заморозить, но под каплями тающего льда прорастает страх, его пульс такой тихий и беззащитный, и моя грудь взрывается тоннами радиации, и когда я поднимаю веки, я не вижу никого, кроме Сэма, он хватает меня за запястье и тащит, тащит, мои кости — в них нет ничего, кроме слёз — готовы распасться на части, и я смотрю внутрь и ничего не вижу, я прошу: «скажи, что там не пусто, чтобы я могла уснуть» (без моего бесполезного сердца?) я плачу: «скажи, что там не пусто, чтобы я могла успокоиться», и он даёт мне такой взгляд, после которого можно исчезнуть, и он говорит: «это беспокойство будет твоей смертью».