she should have been dead

Арнольд смотрит на меня не более десяти секунд, прежде чем уйти; я улыбаюсь открытой ране / кровоточащему сердцу / слишком глупым мыслям, и это кажется смыслом жизни (если у неё, конечно же, есть смысл) я провожу так много времени в этой комнате, что начинаю забывать, как выглядит весь остальной мир; охранник (я так и не знаю его имени) слишком часто заглядывает внутрь и говорит мне что-то каждый раз, как я прохожу мимо, мне хочется смеяться и плакать одновременно, но это никак не удивляет, и он называет меня «сильной», хотя понятия не имеет, являюсь ли я такой на самом деле (и существование кажется таким простым, когда ты заперт в клетке) я ничего не хочу — даже выйти отсюда — моё сердце бьётся, наверно, только потому, что ему нечего больше делать, я забываю даже своё собственное имя (но никогда не забываю твоё лицо) и Арнольд смотрит на меня ровно шесть секунд, прежде чем сказать, что ему очень жаль, и мне кажется, будто я снова оказалась в том дне, когда мы заключили контракт, и мне кажется, что всё вокруг такое бесполезное и пустое, кроме непонятного чувства в его глазах, и я хочу протянуть ему руку, потому что мне так сильно нужна помощь, но есть вещи, которые я никогда не сделаю: те вещи, которые тебе бы не понравились; мне становится плохо в определённую секунду, и я понимаю, что я должна бежать отсюда, бежать от человека, вручившего винтовку мне в руки, и когда охранник в очередной раз задерживает меня у двери, я улыбаюсь ему и говорю свой план.