Проспорил

Колено заныло ещё во время разговора с Алекс, а когда она ушла, разболелось так, что Киёши, осторожно разматывая бинт, начал уже прикидывать, а доползёт ли он до душа сам или придётся просить о помощи. А если просить, то кого? Кагами, наверное — ему будет не так болезненно, как Хьюге… — Теппей? — тихонько позвала Рико, и он поднял голову, старательно улыбаясь. — Что, Рико? — Очень больно? — Больно, — он улыбнулся ещё шире. — Но терпимо. И снова склонился к колену — улыбаться, когда ногу всё сильнее продёргивало болью, было тяжело. Открылась дверь, но он не поднял головы, продолжая разматывать бинт. Мало ли кто там вышел или вошёл… так он думал, пока не раздался вопль Хьюги: — Какого черта?! — Эй-эй, спокойно, Очкарик-кун… Киёши резко вскинул голову, не веря своим ушам. Он этот ядовито-насмешливый голос не перепутал бы ни с каким другим, а уж глумливую физиономию и подавно сложно было не узнать. Ханамия Макото улыбался, кривя рот, и от этого зрелища к горлу Киёши подкатила тошнота. — Какого чёрта… — прошипел Хьюга, багровея. — Что ты тут делаешь?! Пошёл вон! Вся остальная команда чувства Хьюги вполне разделяла. Кагами сжимал кулаки. У Рико было такое лицо, словно она хотела вцепиться Ханамии в глотку. — Не могу, Очкарик-кун, — произнес Ханамия и оскалился ещё шире. — Видишь ли… я проиграл спор. — Да мне пофиг! — рявкнул Хьюга. — Пошёл вон из нашей раздевалки! Как ты смеешь!.. — Ну так выгони меня! — в голосе Ханамии плескалось глумливое веселье. — Только имей в виду, я буду сопротивляться. Удивительное дело, но на Хьюгу он ни разу с начала разговора не посмотрел — взгляд его был устремлён на Киёши. Тот нахмурился. — Что тебе нужно, Ханамия? — Ты ещё с ним разговариваешь! — практически прорычал Хьюга, но Киёши повернулся к нему и улыбнулся, и Хьюга смолк, тяжело дыша. — Мне нужно пробыть здесь десять минут, — Ханамия скинул сумку с плеча и плавно опустился на скамейку. — По условиям спора. С губ его не сходила улыбка — выглядело это так, будто Ханамия её приклеил. — Отлично! — кровожадно проговорила Рико. — Вполне хватит, чтобы разделать и спрятать тело. Ханамия расхохотался, откинув голову. — Мне нравится ход твоих мыслей! Не хочешь менеджером в Кирисаки Дайичи? Рико, кажется, подавилась от возмущения. Воспользовавшись паузой, Киёши как можно доброжелательнее произнёс: — О чём был спор? Ханамия скользил по нему взглядом вниз и вверх, безостановочно, будто ощупывал, и Киёши знал, чего он хочет — увидеть признаки боли. Скрывать её меж тем становилось всё труднее, будто присутствие Ханамии её усиливало. — Ямазаки утверждал, что вы победите Ракузан, — улыбка Ханамии стала сахарной. — Ямазаки в вас поверил, я уж не знаю, почему. Я с ним поспорил. Ставка была, что если я проиграю, то должен буду провести десять минут в вашей раздевалке, — он хищно ухмыльнулся. — Но вы не напрягайтесь так, три минуты уже прошли. — Я позову охрану, — решительно проговорила Рико, направляясь к двери. — Отличная идея! — воскликнул Ханамия, практически распластываясь по скамейке. — Как раз пока обернёшься, оставшиеся семь минут пройдут. Хьюга и Кагами, не сговариваясь, шагнули вперёд. — Ребята, — проговорил Киёши, — не надо. — Не надо? — Хьюга обернулся к нему, практически шипя от злости. — Этот уёбок сломал тебе ногу. Из-за него ты… — Какой ты резкий, Очкарик-кун, — протянул Ханамия. — Я не понимаю, за что вы меня так не любите. Я ничего такого не делал. Это был несчастный случай. — Ханамия, — произнёс Киёши, — прекрати. — Подарите мне… — Ханамия выдержал драматическую паузу, потом посмотрел на часы, — мои всего-то шесть минут, и я уйду. — Если будешь молчать, — произнес Киёши. — А иначе ты спустишь собак? — проворковал Ханамия, и Хьюга снова зарычал: — Я щас убью его! — А иначе я выставлю тебя сам, — тяжело проговорил Киёши. — У тебя коленочка заболит, — ласково пропел Ханамия. — Но так и быть. Я буду тих и незаметен. Он действительно был тих, но незаметным не смог бы стать, даже если бы и пытался. Киёши ощущал его присутствие всей шкурой, а заодно чувствовал, как напряжена команда. Резкие движения, шумные разговоры, Хьюга рвёт шнурок, пытаясь расшнуровать кроссовок, Кагами слишком сильно поворачивается и опрокидывает скамейку, на которой лежат чьи-то вещи… — Иди в душ, — тихо сказала Рико, внезапно оказавшись рядом с Киёши. — А он пока уйдет. Если он не соврал и действительно намерен уйти, подумал Киёши. Он стоял спиной к Ханамии и не видел его, но готов был поклясться — тот смотрит ему в спину. Тем не менее, Рико была права. Если Ханамия в его отсутствие станет нарываться… что ж, сам виноват. Он должен отдавать себе отчёт, что его до сих пор не бьют только потому, что Киёши этого не хочет. Он стянул майку — и ему показалось, будто в спину уперлись два раскалённых лезвия. Ощущение было таким реальным, что Киёши поневоле обернулся. Ханамия смотрел на него в упор. Выражение его лица было абсолютно нечитаемо… или Киёши не мог его истолковать. Чувствуя себя крайне неуютно, Киёши все же разделся до трусов и ушёл в душ, стараясь не очень нервничать под прицелом взгляда — а заодно не очень хромать. В душе напряжение отпустило, и Киёши позволил себе расслабиться, малодушно надеясь, что когда он выйдет, Ханамии в раздевалке уже не будет. Что за идиотский спор он затеял, что за тупое условие… если это, конечно, вообще правда. Однако стоило расслабиться — и колено задёргало с удвоенной силой. Киёши, морщась, наклонился и принялся растирать ногу. А может, он врёт сам себе и на самом деле хочет, чтобы Ханамию побили. Хотя нет. Не хочет. Если придётся, он побьет Ханамию Макото сам. Когда Киёши вышел из душа, Ханамия все ещё сидел на скамейке, а Хьюга стоял над ним, кажется, в полушаге от того, чтобы сгрести Ханамию за грудки. Команда столпилась вокруг. Ханамия скалился. — Что случилось? — устало спросил Киёши. Ему хотелось сесть, наложить обезболивающую мазь и повязку, а потом добраться домой, лечь и не беспокоить несчастную ногу ближайшую пару дней. Ему не хотелось оттаскивать Хьюгу от Ханамии и тем более играть с Ханамией в его странные игры. — Он не уходит! — яростно отозвался Хьюга. Ханамия оскалился шире. — Я кое-что вспомнил, — проговорил он, глядя на Киёши. — Видишь ли, я проиграл ещё один спор. — Вот как… И что за спор? Прежде чем ответить, Ханамия подтянул свою сумку, залез в неё и извлёк — у Киёши задёргался глаз — тюбик с противовоспалительной мазью и моток эластичного бинта. — Семпай… Имаёши-семпай, — Ханамия широко ухмыльнулся, — который почему-то тоже в вас верит, поспорил со мной, что вы победите Ракузан. Как проигравший, я должен… — и он дернул бинт, глядя на Киёши в упор. В его глазах светились насмешка и ярость. — Ты к нему не подойдёшь! — произнесла Рико, и команда в едином порыве сомкнулась перед Киёши, заслонив его от Ханамии. — Ты думаешь, я пропитал бинт ядом?.. — начал было Ханамия, но Киёши его перебил: — Пусть он делает что хочет. Рико повернулась к нему, явно растеряв все слова от злости. — Но… Киёши покачал головой: — Чем раньше он закончит, тем быстрее уберётся. Если он сделает что-то не то, мы потом перебинтуем. Он успел уловить странное выражение на лице Ханамии, столь стремительно сменившееся всё той же гнусной ухмылкой, что Киёши не успел его понять. А потом Ханамия шагнул ближе и вдруг оказался почти вплотную. — Ты, может, сядешь? Его голос звучал почти нормально — это было так странно, что Киёши подчинился. Ханамия опустился перед ним на колени — и это тоже было очень, очень странно, почти дико. Длинные тонкие пальцы — Киёши раньше всегда казалось, что они похожи на паучьи лапы, но сейчас эта ассоциация почему-то тускнеет — сжимают тюбик, выдавливая на ладонь полупрозрачный гель. Ханамия греет его в руках, затем прикладывает обе ладони к колену Киёши. Почти сразу становится очень тепло — то ли от рук, то ли от мази. Или всё-таки руки? У Ханамии неожиданно тёплые ладони — а Киёши казалось, что они должны быть холодными, как лягушачьи лапки. В Ханамии есть что-то от лягушки — широкий рот, длинный язык. Но сейчас, со склоненной головой, сосредоточенный и спокойный, он не похож ни на лягушку, ни на паука. Он похож на человека. Когда мазь впитывается полностью, он берёт бинт и начинает накладывать его на ногу Киёши, моток за мотком. Он действительно умеет это делать. Любой спортсмен, впрочем, должен уметь, но у Ханамии получается как-то особенно ловко. Опыт, что ли… — Готово. Киёши вздрогнул и уставился Ханамии в лицо. Тот смотрел на него, и на мгновение они встретились взглядами. Потом Ханамия легко, без опоры поднялся на ноги. — Вы все свидетели, — произнес он, ухмыляясь. Подхватил свою сумку и пошёл к двери. — Ты забыл свои вещи, — мрачно сказала Рико, мотнув головой в сторону оставленного на скамейке тюбика. — О, это вам, — Ханамия гнусно оскалился. — Отдадите на экспертизу… если вдруг что. И вышел. Обсуждения не было. Едва за Ханамией закрылась дверь, все будто забыли, что он вообще тут был. Между тем Киёши был уверен, что нет, не забыли… сам он — так уж точно. Однако колено болело ощутимо меньше, он смог подняться без особых усилий, да и ходьба, когда они наконец всей командой вышли из раздевалки, не причиняла страданий. Заодно вернулось осознание — они сделали это! Они победили Ракузан, они выиграли Зимний кубок! Киёши заулыбался, нагоняя Хьюгу и Рико. Рядом Изуки вслух сочинял каламбур про проигрыш Ракузана, что-то низко гудел Кагами, обращаясь к Куроко, радостно шумели прочие первогодки… Сейчас ему даже верилось, что Алекс не просто так его обнадёжила, что всё можно исправить, что он сможет полностью выздороветь… А потом Хьюга резко остановился и выругался сквозь зубы. — Да он издевается… Они как раз миновали тупичок, в котором располагалась маленькая зона отдыха. Киёши остановился тоже. Он, видимо, слишком расслабился, раз заметил чужое опасное присутствие позже Хьюги. — Я вас догоню. — Да пошёл бы он нахер! — яростно произнес Хьюга. Рико шумно вздохнула, покосилась в сторону скрытого в тени кресла, перевела взгляд на Киёши. — Только не задерживайся, ладно, Теппей? — Тренер!.. — начал было Хьюга, но она схватила его за запястье и потащила прочь, что-то бормоча на ходу. Команда двинулась следом, поглядывая на Киёши. Он стоял посреди коридора, глядя, как они уходят, чувствуя, как заново наливается болью колено. Хьюга, наверное, прав… — Что тебе нужно опять, Ханамия? — Какой ты невежливый… — протянула тень в кресле. — И это после всего, что я для тебя сделал… Странный у него был тон в этот момент — словно он говорил эти слова машинально, механически. Киёши, хмурясь, подошёл ближе. — Где здесь свет включается? — Понятия не имею, — проговорил Ханамия. — Тебе зачем? Киёши не нашелся, что ответить. Ханамия меж тем поднялся на ноги и подошёл ближе. Теперь Киёши видел его лицо — лохматые волосы, черные провалы глаз, пухлые губы. Ханамия не улыбался. — Был ещё третий спор. — А ты азартный. — Я поспорил с самим собой. — Удобно — ты не проиграл. — Да, — неожиданно согласился Ханамия. — Я не проиграл. Он качнулся вперёд, и Киёши не отстранился — сам не понял, почему, то ли не успел, то ли не счёл нужным. Губы коснулись губ — вышло неловко, неуверенно, даже робко, если бы, конечно, кто-то посмел назвать Ханамию Макото робким. Они ничего не делали — просто стояли, замерев, соприкасаясь губами. Кончик острого языка скользнул по губам Киёши, а потом Ханамия отодвинулся. — Тупой зарок, — произнёс он чётко. Развернулся и пошёл прочь. Киёши смотрел в его спину в форменном пиджаке Кирисаки Дайичи, смотрел, как Ханамия чуть сутулится, сунув руки в карманы брюк, и не понимал, что происходит. Или понимал слишком хорошо, просто это было очень уж дико. У Ханамии Макото странная манера просить прощения… с другой стороны, а есть ли простой способ попросить прощения в этой ситуации? — Ханамия. Тот замер, словно голос Киёши парализовал его. — Что ты делаешь завтра вечером? Ханамия обернулся. Он стоял против света, и Киёши не видел выражения его лица. Оно могло быть любым. Глумливым, например. Не исключено, что сейчас Ханамия высунет язык и скажет своё коронное: «Купился, идиот?» — Ужинаю у тебя дома. Киёши поперхнулся от неожиданности. — Это ещё почему? — Ну, — вот теперь Ханамия явно скалился, — тебе стоит посидеть дома ближайшую пару дней. А то и побольше. Поберечь ногу. Ну, ты понимаешь. — Ханамия, — произнес Киёши — он чувствовал, как улыбка тянет уголки губ и понимал, что Ханамии всё прекрасно видно, но это не смущало совершенно. Скорее даже наоборот. Пусть видит. Киёши нечего скрывать. — Дай номер телефона. Ханамия протянул руку. — Дай твой, я вобью. Киёши, улыбаясь самой простодушной из своих улыбок, покачал головой. — У меня нога болит, Ханамия. Ты уж подойди поближе, будь так добр. Ханамия резко выдохнул и даже, кажется, качнулся туда-сюда на носках, словно сомневался, в какую сторону ему идти. И наконец медленно пошёл навстречу Киёши.