катастрофическое

и перед сном я принимаю снотворное. сердце стучит так, словно я в лесу, наполненном моими кошмарами, в кромешной темноте и, к тому же, раненная настолько, что нет сил передвигаться. в ушах как будто застыла кровь — не слышно ничего, кроме этого жалкого гула органа, который, по сути, даже не может работать: разве от него что-то осталось? мысли сменяют друг друга (как это характерно для меня; прямо до тошноты), руки дрожат, и сон не идёт в голову. до полуночи всего лишь час, я не могу спать, я не помню, что это, блять, такое, таблетки не помогают, стены давят, а свежий воздух пробирает до самых костей. за пару минут до наступления следующего дня я всё-таки засыпаю. мне снятся чьи-то руки, пытающиеся дотронуться до моего лица, и образы людей, которые одними только словами оставляют отметины на спине, где вряд ли вообще осталось живое место. пытаюсь говорить, но у меня нет голоса: люди-образы забрали его вместе с моим счастьем. в четыре утра лает собака. кто-то на улице громко ругается, слышны удары, чьи-то всхлипывания и чей-то разрушающийся город. собаке то ли страшно, то ли она так защищает саму себя (всех нас?), — это неважно. я пытаюсь её успокоить в то время, как чёртово полнолуние пробирается в мою комнату: кажется, нетронутого уголка нет абсолютно нигде — длинные лучи-руки луны исцарапали и мою гортань тоже. и это, кстати, неправда, что птицы поют с пробуждением солнца — они не замолкают. собака засыпает, мама после нескольких слов поздравлений тоже, а я остаюсь сидеть на полу, впитывая свет луны, который будто бы всё время был у меня в голове. «я в порядке» и «или, может быть, я должна быть в порядке?», — фразы-иголки впиваются в мои руки, особенно в район почти нетронутых плеч и шрамированных лопаток. я ощущаю вкус железа во рту, всю ту же кровь в ушах и дрожь, но только уже во всём теле. я боюсь завтрашнего дня, потому что не уверена, что справлюсь. так вот, что скажешь? по шкале от одного до десяти — как скоро я приближусь к заветной десятке?