катастрофическое

они говорят, что потеряться — это нормально; однако они имеют в виду потерю чего-то на некоторое время: веру в себя, веру в людей, интерес к профессии, с которой ты собирался связать свою жизнь, любовь к фильму, который теперь кажется абсолютной бессмыслицей. но никто же, чёрт подери, не говорит, что потерять с е б я — это нормально. они смеются. их мелодии голосов проникают в уши, доходят до мозга и отравляют его, оставляют отметины на височных долях моего черепа. их смех синоним погибели, и они довольствуются этим так, будто делают одолжение миру. и это именно то, что они в очередной раз считают нормой — осуждение. за каждую даже самую маленькую деталь, за одно неверное слово, за неправильный взгляд, за всё, что я имею и имела когда-то — это для них красочное великолепие, и оно слишком пёстрое, чтобы они не пытались от него [меня] избавиться. друг, знаешь, сначала они говорят, что эти строки имеют слишком много значения, чтобы я перестала писать; они у м о л я ю т не бросать это, не выбрасывать себя, потому что они спасают их, помогают дышать в те моменты, когда, кажется, дышать практически невозможно. а после, — мой милый друг, ты в курсе? — они говорят, что это звучит чересчур безнадёжно, слишком много серого цвета — он почти перешёл в чёрный, и это, по сути, не имеет смысла (и, знаешь, они ведь упрашивают исправить это, исправить с е б я, чёрт возьми, полностью разобрать свою голову на детали, сломать их, восстановить и начать всё заново). но, чёрт подери, разве такое возможно? разве я должна себя исправлять, блять? хотя они говорят, что да, можешь представить, а после понять и поверить? это не ложь, ладно? впервые за долгое время здесь чистая правда, потому что я устала тонуть во лжи, — тогда почему ты смотришь на меня так, будто здесь нет ни капли честности? почему ты смотришь так, будто это наш последний разговор, ведь я тебе всего-навсего надоела? прости, ладно? я обещаю больше не писать, потому что это не имеет значения. ничего больше не имеет значения, хорошо?