катастрофическое

волосы сверкают в солнечных лучах, обрамляют одежду оттенками января, а настоящий цвет исчезает и вовсе. я не помню его истинную палитру, это должно быть чем-то страшным, клянусь, это страшно, но я сижу на таблетках, которые явно не помогают, однако мне просто плевать. я пытаюсь сложить слова в предложения, а их потом в текст, однако я не могу. мои пальцы будто выцвели, мысли пустые и потерянные, это выглядит так,словно меня заставили, и я — вовсе запутанная, будто бы потерявшая смысл. [разве я когда-то его находила?] я умоляю девочку не краситься, потому что боюсь изменений, потому что её волосы — пшеница и солнечные лучи, блики воды и отблеск луны, потому что всё и так слишком шаткое, неправильно собранное, в фундаменте дыры, а у меня никогда нет денег на то, чтобы нанять рабочих в то время, как моих сил едва ли хватает, чтобы дышать. это сломанные алгоритмы, вырванные молитвы из библии, стоящей на книжной полке в углу комнаты, она четвёртая слева и самая толстая, на ней никогда пыли нет, потому как каждый день я учусь молиться. я учу имена святых и пытаюсь следовать всем заповедям, мне нужно хоть за что-нибудь ухватиться, потому что кости крошатся, а шансов других никто не дает, — но все смеются. нет, правда, просто прислушайся — их смех отталкивается от стен в моей комнате и уходит дальше, однако всегда возвращается, как будто ищет пристанище, хотя знает, что у меня его тоже нет. этот смех ядовитый, но у меня, кажется, выработался иммунитет: я остаюсь лежать на том же месте, не двигаясь совсем или ради того, чтобы повернуть голову, мои голосовые связки устали, и голос хрипит, поэтому я не кричу. я молюсь едким шепотом прямо себе в ладони, прячу всё чудо и волшебство между пальцами, а потом разжимаю их, и позволяю ветру забирать все секреты, всё равно не для кого хранить,а девочка красит волосы, закрашивает полосы своей жизни, нашу историю, меня вместе со всем этим, но я дышу, потому что если не буду, тогда всё потеряется. у меня вечно теряется каждый аспект моей личности, и я, абсолютно не чувствующая, что это правильно, остаюсь здесь и стараюсь не реагировать на все изменения, что происходят, потому что голова взрывается фейерверками или атомными бомбами: это красиво, хотя бесполезно. а девочка красится, я лечу свои раны дорогим и терпким вином, и ничего страшного нет, даже если это не помогает. ничего страшного нет, даже если я плаваю и захлебываюсь, тону, но не умираю. эти мысли о любви такие достающие, они прочно засели в самом центре моего маленького сердца: оно мало, потому что каждый вырвал по куску, и на ваше же счастье моя аорта всё ещё гоняет кровь по всему телу, и на мою же гибель — её невозможно порвать. она покрыта самым прочным в мире металлом, всё сделано ради того, чтобы борьба продолжалась, чтобы девочка красила волосы и отбирала частицы моего сознания, отбирала м е н я, позволяла влюбляться, и чтобы я была здесь, бесконечно старалась и бесконечно тонула, не умирая совсем. бесконечно записывала свои мысли на вырванных листках в клетку или в заметках на телефоне: мало кто делает так, они просто часами лежат и обдумывают происходящее или варианты событий, обсуждают это с друзьями, а я пишу, чтобы не дать собственной плоти сгореть — мыслей много, голова н е справляется, температура поднимается, и я чувствую, как слёзы расплавляют лицо. однако ничего уничтожающего, ведь так? под рукой всегда есть карандаш с пустыми страницами ненужных тетрадей, а ещё я, не имеющая права исчезнуть, потому что вроде как есть ради кого жить. и совсем не важно, что мои метафоры бесполезны, я не могу придумать новые или вовсе найти: чувствую то же, говорю одинаково и смеюсь так искусно красиво, что они устали просить меня замолчать. мне нечего больше от жизни будто бы брать, и это звучит абсурдно, я понимаю, потому что есть так много всего, чего я не увидела, к чему не прикоснулась, но какой толк рассуждать, если все вечно заезженные, и их истории так удивительно похожи, а я вью цепи лжи покрепче моей аорты, и они верят, ведь знают, что ложь я ненавижу совсем. и девочка тоже верит, просто обнимает чуть крепче, и она красит свои волосы, красит их так безжалостно, прямо как вырывает остатки меня, и я готова простить ей даже это, потому что любовь едкая и разрушающая, хотя они говорят, что я красиво о ней пишу, но это ведь даже не правда. люди видят меня в цвете, которого нет в общепринятой гамме, я устала перерывать все источники раз за чёртовым разом, десятки часов подряд перечитывая одни и те же строчки, надеясь найти ответ — этих цветов даже не существует (смотри также: я тоже не существую), однако они все здесь, и у них есть слова для описания сторон моей личности, у них вроде есть даже целостный пазл со мной, хотя мне отсюда не видно. взгляд меркнет, правда, я будто теряю смысл, я не вижу его совсем. моё зрение падает, Боже, как сильно оно падает, я знаю, как минимум, десять способов, как можно это остановить, но зачем? другая девочка говорит, что самые больные страхи для неё — это слепота и потеря волос, и я киваю в ответ, потому что тоже ослепнуть боюсь, но я будто у ж е. и ладно. нет, серьёзно, ничего в этом такого значительного, зато я не увижу её новый цвет, мне не придётся искать другие метафоры, чтобы описать её красоту, я просто останусь на том же месте, с теми же давно выцвевшими слова, с севшим и хриплым голос, с руками хрупкими, вечно роняющими всё самое дорогое. я останусь, я буду писать, буду примерять на её кожу остальные созвездия, буду говорить о пшенице и о солнечном свете, от которого прячусь, потому что начинаю терять зрение в одну секунду, буду вытаскивать правильные слова, чтобы рассказать о её необычном цвете глаз. я буду здесь и не буду бояться, потому что буду слепа, наконец-то я буду слепа и смогу поставить крест на оставшейся жизни, а она будет счастлива, все остальные тоже, и в этом никогда не будет ничего ужасного, как и во всём, о чём я рассказывала. а когда солнце спрячется, — слышишь? оно так любит прятаться, — мои волосы будут цвета спелого граната, и я забуду про свою боль, про настоящий оттенок, я приму реальность, как и во все прошлые разы, я пойду дальше, хотя буду писать о прошлом, потому что если когда-нибудь остановлюсь, то погибну мгновенно. а девочка будет красить свои пшеничного цвета волосы, прядь за чёртовой прядью, скрывать всю истинную суть, и я буду улыбаться, пока она смотрит, и позволять счастью меркнуть, как только девочка будет отворачиваться, и тогда она никогда не узнает о той сетке, в которой запуталась потому, что я не могу сказать правду. потому что с тех пор, как эти чёртовы лампы сожгли её зрачки, вокруг меня остались только свечи, но какой в этом толк, если она не может найти ко мне дорогу совсем? мне жаль. мне правда так искренне жаль, это слепые бесконечности, и я устала пытаться.