The Alternative

Его всегда поражала эта простота повседневности: толпы заспанных студентов, естественные шумы оживленных разговоров в коридорах и тихие скрипы дверного механизма. Среди них бывал и монотонный голос лектора; звенел треск падающей ручки, сминалась бумага, мялся книжный переплет. Чувствительный и восприимчивый на мельчайшие колебания слух позволял расслышать каждый отдаленный шорох, доносящийся из пространственного угла; идеальное зрение открывало возможность наблюдать за всем и сразу, не упуская ни пылинки. Так проходили будни: легко и плавно они плескались ласковыми волнами о берег его жизни, привнося с каждым днем все новую информацию, внедряя в мозг необыкновенные факты. Все это вызывало дикое желание углубиться дальше и познать все аспекты как своего сознания, так и с помощью огромнейших усилий проникнуть в разум других. У него была эта способность, нечто телепатическое, интуитивное, но пользоваться ей он не собирался. Возможно, ему попросту было лень. Здесь, в английском Рединге, графстве Беркшир (и важно заметить, что на планете Земля в Солнечной системе галактики Млечный Путь величественных размеров Вселенной), он освобождал себя от предыдущей жизни и старательно выкидывал все ее осколки; смывал со своей кожи действительную сущность. Он пытался убежать от самого себя и, пускай это стоило ему долгих страданий и требовало огромной силы воли, у него неплохо получалось. Он стал обыкновенным. Таким же студентом факультета психологии государственного университета Рединга, каковыми являлись все остальные сотни учащихся, распределенных по различным потокам, направлениям и аудиториям. Здесь он был простым и открытым. Отделываясь от идеи быть самим собой, единственное, что он допускал в настоящей жизни – остаться Мэттом Беллами. Он ненавидел свое имя. Но, к сожалению, его по-прежнему звали так.

***

Это был обычный мир, в котором каждый мечтает о звездах. Центр внимания направляется на тихий светлый город: перед нами вырастают малоэтажные домики, выкладывается брусчатка главной площади и узких улиц, разливается мелкая река. Слышны шумные разговоры, визги счастливых детей, воскресная служба, раздается звон чистого дня. Мы видим местный рынок, порядившуюся к дороге толпу, огни и взмывающую в небо стаю птиц. Последние направляются ввысь, к тем самым звездам, о каких мы мечтаем в наших самых забвенных снах. И резко падаем на землю, возвращаясь в реальность. Стоял прохладный сентябрь, до безобразия сладкий и даже какой-то слишком многообещающий. «Облачно и безопасно» – так описывал для себя обстановку Мэтт, сидя на берегу Кеннета, обозревая все вокруг. Он не был до конца доволен местом, куда решил сбежать, но все его мысли заканчивались тем, что лучшего варианта найти ни за что бы не вышло. Либо у него не было на это времени. «Возможно, ему попросту было лень». Как-то наугад повернув свою жизнь в Рединг, Мэтт занял себя психоанализом, от скудности выбора бросившись в магистратуру. Может, он считал, что успех и новизна будут заключаться в очередных знакомствах, приобретаемых знаниях, в приумножении информации; может, он и вовсе не думал ни о чем. Так, пальцем в небо. Да и, в любом случае, картинка складывалась очень даже недурственно. Удача, определенно, оставалась на его стороне. Занятия уже неделю как начались, те самые «очередные знакомства» мало-помалу заводились, образовывались слабые связи, замыкались широкие компании. Ничего, что могло напрячь или утяжелить жизнь, не происходило и не случалось, и Беллами мог позволить себе каждый новый вечер. Прогулка от квартиры на севере до центра занимала чуть больше часа, складывался приятный маршрут, петляющий через дворы и железнодорожные пути, и Мэтту это нравилось. Он брал стаканчик кофе где-то ближе к реке, выбирал меланхолию и брел к центру, чтобы найти себе место возле притока Темзы и просто смотреть вдаль. И в такой же вечер он остановил время вокруг себя. Будний день, оттого спокойный и чистый, обдувал Беллами преддверием чего-то нового, несколько морозил руки, клонясь к закату. Пасмурно, серо, так радостно небо полыхало черно-белыми облаками, незаметно темнея. Ветер щекотал шею, секунды обращались великими мгновениями и сыпались сквозь пальцы; Мэтт знал: их не удержать. Он не гнался за чем-то конкретным, и провожать закат на берегу реки было ему грандиозным развлечением, настоящим удовольствием, которое приводило в чувства, а после морозило вновь, подгоняя домой. И руки стыли сильнее, и хотелось завернуться в пальто плотнее, и музыка в наушниках становилась темней, подобно небу. Улицы вели назад, на север, в квартиру, где Беллами снимал дальнюю комнату. Мысли неосознанно выдавали ему, будто бы пора домой, и Мэтт верил, что туда он и направлялся. Это была чужая площадь, хотя деньги давали право окрестить ее собственностью на месяц-другой, пока будут средства к существованию. Беллами говорил, как и думал про себя, что там его место, сам не веря в свои слова и не пытаясь их оправдать. Но дома, по сути, у него и не было; да и не сваливалась на него в жизни та самая ценность, не было особенного запаха родных стен, и стен никогда не бывало. И все, что было, он разрушил сам. Голыми руками, разрывая на куски, тормоша на части. Не жалея ни капли, не надеясь вернуться, не напоминая себе ни о чем. Почти что бездушно. Или как-либо иначе, приписывая и душу, и эту бездарную приставку «без». Но, перешагивая через рельсы, скрываясь в ночной темноте, Мэтт вдруг вспомнил, как оказался здесь. Отчего-то стало больно, хотя он вряд ли смог почувствовать это в полной мере, и рука автоматически потянулась за сигаретой. От нее станет легче – он уверял себя в этом. Дым пропитывал его кожу и летел за спину, взмывая над железной дорогой. Скоро пройдет скоростная электричка, та самая, на которой Мэтт прибыл сюда в июле. Кажется, теперь уже было слишком поздно, чтобы о чем-то думать и зачем-то вспоминать. Все же новая жизнь, обещание самому себе стереть память, учиться дышать, принимать мир, избавляться от прошлого. Немного нахлынуло, но это ничего. Еще затяг, вторая сигарета или две, глоток соседского джина с горла – и точно станет легче. Но идти на север сегодня было тяжелее, чем обычно. И ему придется с этим жить.

***

Степень бакалавра Мэтта была далека от психологии и гуманитарной направленности в принципе, но он достаточно быстро втянулся в суть дела и успел обзавестись интересом. Здесь все было иначе: приходилось перестраивать мозг, внутри изрядно кипело, но это было довольно здорово. Вопросов оказывалось в разы больше, чем ответов, – так Мэтт ввел для себя понятие неоднозначности, впервые столкнувшись с ней профессионально, не считая теоретической физики. В университете Беллами выбирал места по центру аудитории: в скоплении людей он всегда чувствовал себя гораздо живее, чем если бы примостился на последних партах. И хотя в квартире его комната была дальней по коридору, здесь, в аудитории, он пренебрегал своим удобством и всегда ставил на первое место мироощущение. Как будто бы ему необходимо было перебросить нити от своих рук до каждого одногруппника, хватая и их информацию в том числе, тем самым окружая себя мыслью и единством. Такая идея была весьма неплоха, она имела место быть и уводила Мэтта в далекие дали, оставляя его наедине с самим собой. Он резко возвращался обратно, когда слышал сторонний шум, концентрируя внимание на каждом звуке. Однажды Беллами посчитал, что поймал таким путем связь с космосом, будто ему передали какой-то шифр из одного звона длиной в залипание. Он до сих пор не смог его разгадать. Этим шорохи и были важны. Сосредоточенность. Мэтт предпочитал приходить в аудиторию в тот самый момент, когда подавали звонок. Как правило, к этой минуте и передние, и задние места были уже заняты, и ничего не мешало продолжить традицию своеобразного погружения. За первые дни учебы многие парты закрепились за особенно активными учениками, однако центральная оставалась пустой – так Беллами и выявил для себя, что и он, кажется, нашел свое постоянное место. На протяжении учебного дня он сидел один; в аудитории случилось еще несколько людей-одиночек, и все это было так гармонично скомпоновано, что не возникало чувства пустоты. Существовала определенная целостность, она устраивала всех и каждого, и Мэтта в том числе. Ему важно было систематизировать свои учебные дни, по возможности каждый раз занимая одну и ту же парту в разных аудиториях (центр мог смещаться на единицу в каждую сторону, в зависимости от планировки помещения). Это задавало ритм. Тот самый, что подталкивал Беллами выходить из квартиры по утрам и многое не вспоминать. Обмениваясь стандартным набором фраз, Мэтт заводил по-своему случайные знакомства; некоторые из них даже продолжались дольше одного дня. Как-то обсуждая возникшую из воздуха тему, Беллами вел диалог, определенно зная, в какой момент ему стоило остановиться. Он подбирал нужные слова и никогда не говорил лишнего, а если не получалось удержать одно мгновение, он всегда компенсировал его, глотая все последующее и сходя на молчание. По шаблону тотально осветленные волосы и выбеленные брови, острое лицо, худощавое телосложение, впалый взгляд. Беллами не походил на стабильного парня двадцати четырех лет, наделенного умственными способностями; больше напоминал хулиганистого мальчишку, бунтаря, отчужденного и апатичного, нежели склонного к гениальности и вдумчивости человека. К нему даже не пытались подсаживаться; да и Мэтт не был отличительно общительным парнем, хотя связь и улыбку держал. Его внимание не нарушалось, он был сконцентрирован на учебе, надеясь, что так будет идти и дальше. Это было теперь необходимым, чтобы не оставалось времени думать о прошлом. Попались адекватные преподаватели, достаточно хорошая группа, интересное направление и – самое главное для его систематизации, – центрирование аудитории. То, что было за спиной Беллами, особо его не волновало, хоть он и слушал и запоминал; действия передних парт также мало привлекали внимание, но все же бывали полезны. Мэтт сидел недвижно, чаще смотря в одну неизвестную точку. Так он считывал информацию. Фотографическая память, уже хваленый сверхчувствительный слух, развитая интуиция, мощное воображение и полный порядок в голове. Техническое образование выстроило все внутри основательным скелетом, разложив нужное по полочкам. Но Мэтт по-прежнему был огражден и не мог до конца смириться (как избавиться) от мысли, что он бежал от самого себя и собою же был преследуем. Воспоминания. Они давались ему даже хуже, чем тактильное восприятие мира. Ему придется многому учиться, но вряд ли он сможет забыть. Мэтт слышал по десятку новых имен в день и запоминал все до единого, умудряясь связать с ними увиденные лица. Он знал, что рядом сидела тихая Валери и ее чуть более общительная соседка Стейси; спереди вечно шептались Ив и Дан, прямо за спиной каждую пару перекидывались второсортными шуточками Ал и Курт; слева возникала Хелена – она доставала всех, и Мэтта в том числе. Интересных лиц было достаточно; славно сложилось, что младше двадцати двух лет студента в аудитории не завелось, так что можно было сетовать на относительную зрелость. Но в некоторых Беллами по-прежнему наблюдал ребячество старшей школы и развязность колледжа. Многие одногруппники были достойны внимания, и Мэтт пользовался моментами и своими способностями, концентрируясь сразу на нескольких вещах в аудитории. Он мог замечать за кем-то конкретным его привычки и поведенческие заскоки, в то время как конспектировал слышимый материал, загружая браузер сотового телефона в поисках дополнительной информации и даже различая шутки с задних парт (нередко Беллами успевал над ними посмеяться). Все это было замечательно, забавно и удобно, но уже ко второй половине сентября все уперлось в единственное «но». Поступив на клинического психолога, Мэтт решил проводить собственные эксперименты, каждый учебный день анализируя по парочке студентов-одногруппников. Это помогало лишний раз отвлечься от мрачных мыслей и значительно прокачивало знания Беллами, облегчая понимание специальности. Не то чтобы учеба давалась ему так легко, чтобы не заставлять себя по несколько раз вчитываться в лекции. И Мэтт грузил себя лишними заданиями, составляя первичный психологический портрет каждого человека, оказавшегося в аудитории. И он успешно шел к выполнению своей цели, справляясь даже с закрытыми личностями, пока не дошел до крайней четвертой парты. К тому моменту его центральная парта уже сместилась и перестала быть серединной, оказавшись пятой с ближнего к окну ряда. И Беллами, напрягаясь и застопорившись, пилил пространство между двумя партами насквозь, словно теряясь в воздухе. В голове не оказалось ничего содержательнее пустоты. Безнадежное пространство. Что-то кольнуло, стало не по себе. – Мэттью, что-то не так? – это тревожилась София – здесь все называли Мэтта полным именем, так сложилось за пару недель. Девушка смотрела на него своими большими глазами, сжав круглый рот, и как будто бы действительно волновалась. Беллами в удивлении скривил лицо, только сейчас замечая Софию. Возможно, девушка подумала, будто парень уделяет такое упорное внимание именно ей. Но ее парта не была четвертой с краю. Мэтт тут же опомнился, приходя в себя; его аудитория, именно такая, какой ее видел Беллами, тут же восстановилась и была наполнена монотонным звуком. Продолжалась лекция, шептались спереди, шутили где-то рядом. Мэтт передал Софии одним взглядом: все в полном порядке. Он даже уверил себя в этом, будто бы ничего не произошло. Но задание провалилось, когда все уперлось в студента, который поломал всю конструкцию в голове Беллами, прежде такую прочную и трезвую. Мэтт уткнулся в экран сотового телефона, находя новости первой страницы браузера увлекательными. Ничего криминального и захватывающего: кого-то посадили, кто-то был отстранен от должности за мошенничество, в каком-то городе построили новый спорткомплекс. Тишь да гладь, рутинное существование объединяло Великобританию, где ничего не меняется из года в год. Его снова прошибло. До конца последней пары оставалось не больше семи минут, когда Беллами пришлось резко заблокировать телефон и откинуть его на край парты. Он нервно вцепился в шариковую ручку, заменяя ей мобильник, чтобы как-то почувствовать себя в безопасности. Все это было сделано Мэттом так повседневно и будто случайно, что его поведение даже не вызвало подозрений и излишнего интереса. Так, импульс. Никто не заметит подобного. Беллами вновь вспомнил, как оказался здесь и зачем ему понадобилась новая жизнь. В новостной ленте он поймал статью о разрушенном городе к северу Англии. Заголовок звучал весьма праздно, но корректно: – Пять тысяч горящих домов… – шепнул Мэтт себе под нос, даже не думая вновь брать телефон в руки. Отгремел звонок, студенты собрались и покинули свои места, но Беллами попросил у самого себя лишнюю минутку, оставаясь в пустых коридорах университета. Закинув рюкзак на одно плечо, он сбавил шаг и медлительно шел к выходу, проговаривая про себя заголовок статьи вновь и вновь. Это было на него не похоже. Только бы ни о чем не думать, ничего не слышать, не всматриваться в подвешенные в воздухе пылинки. Не терроризировать себя и свой мозг, прося от него все больше и с каждым разом – все чаще невозможного. Систематизирование могло вернуть его обратно, если Мэтт пойдет привычным маршрутом. По главной улице, затем через дворы к железной дороге, а там еще немного вдоль шоссе – и все нормализуется, ведь Беллами будет дома – якобы дома, – и сможет запереться в дальней комнате. Стоит купить новую пачку сигарет и, пожалуй, бутылку вина. И не забыть взять кофе по дороге из центра. Мэтт немногим расслабился, удовлетворительно свернув из разрушительных мыслей в нормальную жизнь. Да и закурить на выходе из университета – идеальное решение, чтобы прийти в себя еще быстрее. Большинство уже рассосалось по улицам, на крыльце было пусто, и Беллами отошел к самому краю, в легкую тень от дворового сада. Стояла по-прежнему пасмурная погода, холодало, проскакивал редкий луч солнца. Мэтт думал о своем, уже строя в картах внутри своей головы идеальный маршрут до квартиры. Он прикрыл глаза, представляя первую тысячу шагов от университета до спальных районов, вдохнул поглубже и опалил сигарету, грубо вгоняя в себя никотин. И день обещал спокойное завершение, пока сигаретный дым не разрушился вопросом сбоку: – Эй, у тебя не найдется прикурить? – отозвались голосом почти железным, но говоривший выглядел достаточно нервным, подходя к перилам. Про себя Мэтт даже мысленно произнес неприкрытое «вау». Четвертая парта с крайнего ряда, крепкий и достаточно высокий парень, Доминик Ховард, с голосом ниже, чем Беллами того ожидал. Темно-синий пиджак был слегка помят на поясе, светло-русые волосы старательно уложены, лицо начисто выбрито, яркий взгляд ждал ответа. К Мэтту подошли как-то даже развязно, в почти что дружеской манере. Но он знал, как себя вести. Беллами сделал заметки за пару секунд. Недоумение читалось во взгляде. – Но ты не куришь, – выдал он, говоря самому же себе уже выявленное, очевидное. Взор бросился злобный, ошеломленный. На подобное заявление могли ответить агрессивно, но Доминик принял каждое слово, сделав несколько шагов назад, вниз по ступенькам. Он еще раз глянул на Мэтта, резко сунув руки в карманы брюк, и, замерев на мгновение, поторопился к выходу. Беллами проводил его смятенным взглядом, оставляя все прочие мысли при себе. Вновь что-то щелкнуло, пробила дрожь. Выкинув сигарету с крыльца, Мэтт тяжело прикрыл веки, встряхнулся и скорым шагом вышел из двора университета. Впереди длинный путь до квартиры и еще более долгий – домой. Сигареты одна за другой, бутылка вина или чего покрепче из супермаркета, миллиарды мыслей, десятки тысяч воспоминаний. И так по кругу.