The Alternative

Civil Twilight – The Courage or the Fall

Немного оставить все позади. На какое-то время забыть обо всем и просто поддаться течению. Теперь можно. Полноправно. Вбив в карты адрес, который был указан Мэттом по телефону, Доминик был немало удивлен. Зная лишь то, что Беллами жил через мост, он никак не мог предположить, что это окажется так близко к Темзе и будет расположено в достаточно хорошем районе, из тех, что «для богатых», – в северном Кавершэм Хайтс. Об этом, к слову, не знал даже сам Мэттью. Однако Ховард точно разбирался в подобных вопросах. Последний дом по Харли-роуд; возможно, говоря, что его будет сложно не заметить, Беллами уже и дал подсказку, как его относительно небольшой заработок был связан с проживанием в приличном районе. И Доминик, делая подобное предположение, не ошибся, когда на следующий день подошел к полуразваленному входу в тот самый описанный последний дом. Парадной это было не назвать. Половина окон была выбита, уцелевшие из них не особо чтобы казались новыми. Наверняка некоторая часть здания была расселена и закрыта. И именно здесь жил Мэттью. Образ в голове Ховарда совпадал все четче. – Мэтт, – позвал Доминик в трубку, решив, что набрать его будет разумным решением. – Я подошел. Стою прямо у подъезда. В ответ ничего не последовало, лишь разъединение звонка и глухой звук, усиливающийся сверху. Уже через пару мгновений дверь неловко открылась, легко поддавшись руке, и из дома вышел Беллами, даже как-то загадочно улыбаясь; он и не скрывал, что был рад видеть Ховарда. – Ты даже не заблудился, – заметил он. – Вообще-то, пару раз… Но неважно, – отшутился Доминик. Они пожали руки, теперь улыбнулись оба. – Ты живешь в Кавершэм Хайтс, а я только сейчас узнаю, что, на самом-то деле, вечерами ты не уходишь в свою таинственную глушь, а просто сворачиваешь с моста? Мэттью изогнул брови, состроив удивленное лицо. Он не понял ни слова. – Где я живу? – рассмеялся он. – Это достаточно приличный райончик, – описал Ховард. – И я уж точно не думал, что ты живешь так близко. – Расстроен, что я не ухожу ночевать в лес? – сострил Мэтт. Доминик лишь закатил глаза, ничего не ответив. – Здесь есть дешевый бар, а еще есть наш прекрасный – в кавычках – двор и Вэйтрос неподалеку, – приступил Беллами. – Мы можем либо пойти посидеть, либо продолжить традицию распивать пиво где попало. Это заставило Ховарда улыбнуться – такой настрой ему нравился. И тот самый голос Мэттью, тот, что был оживлен и звучал слишком по-доброму, лишний раз напоминал Доминику, что самые закрытые люди держат в себе множество внезапных тайн. – И я снова выбираю алкомаркет, – кивнул Ховард, зная, что именно этого ответа Беллами и ждал. – Насчет твоей квартиры спрашивать даже не буду. Уверен, что не пустишь. Мэтт было поджал губу, но вовремя остановил себя, вспоминая, что жест будет прочитан внимательным Домиником неоднозначно. К чему им были эти невязки. – Вообще-то, я всего лишь снимаю здесь комнату. У меня есть еще три соседа, двоих из которых я вижу раз в месяц. Так себе удовольствие жить в коммуналке. Имею чуть больше десятка квадратных метров за хорошую копеечку. Не самый удачный опыт в моей жизни, – хмыкнул Беллами, то ли подбадривая себя, то ли делая вид, что он всем доволен. – Я всегда жил с родителями. И всегда только в этой квартире, мы переехали в нее, когда мне было года два. То, что было раньше, совсем уже неважно. Так что я всегда был обитателем центра со своей отдельной комнатой. – Не представляешь, какая это удача, – улыбнулся Мэтт. Он попытался вспомнить, хорошо ли ему жилось раньше, еще с семьей, до Кембриджа. – Мы с родителями жили в маленьком городе, из плюсов только наличие частного дома. Такого же, как и моя нынешняя рухлядь. Он готов был развалиться от любого крика отца. – Вы часто ссорились? – поинтересовался Доминик, не сочтя это грубым вопросом. – Каждый день моего существования, что я помню, – не стал скрывать Беллами. – Это было адом. Мы вечно сцеплялись, он орал на меня и на мать, я орал на них обоих, в ответ получал хороших пиздюлей, уходил надолго… А потом всегда возвращался, – раздосадованно хмыкнул он. – В один момент собрал вещи и уехал в Кембридж. Они – родители – конечно же были против моего поступления туда. Я уехал ни с чем. Потом почти не виделись. Ховард молчал. Ему стоило обдумать услышанное. Он и помыслить не мог, что можно жить без окружения семейным теплом, без поддержки и заботы. Ни он, ни его мать никогда бы не смогли понять, что ситуация Мэтта вполне реальна и ни капли не выдумана. Доминик был достаточно наслышан о домашнем насилии и семейных конфликтах ввиду выбранной профессии, но ни разу не сталкивался с этим лично; не считая обыкновенных недопониманий и типичных разногласий. – Вот такие дела. Доминик задумался. К этому моменту они уже свернули с улицы, подходя к Вэйтросу, чтобы взять по бутылке холодного пива. – Ты говоришь об этом с такой легкостью, – произнес он, открывая дверь и пропуская Мэтта вперед. – Почему я должен говорить иначе? – спросил Беллами, действительно удивленный, оглядываясь назад, к собеседнику. Ховард не мог этого понять. – Мэтт, это твоя семья, – попытался вразумить он. Голос звучал твердо и серьезно. Они переглянулись, направляясь к алкогольному отделу, но на лице Мэттью не было ничего из желаемого Домиником. Только пустота. И я убил их, подумал Беллами. Но лицо осталось холодным, ни одна мышца не дернулась, чтобы изобразить печаль или испуг. Мэтт не почувствовал ничего, кроме разочарования в себе и некоторого груза как будто со стороны Доминика. Тот чего-то от него ждал. Чего? Мэттью даже не присутствовал на опознании своих родителей и не был опрашиваем полицией. Он даже сомневался, было ли опознание вообще и настолько ли далеко зашло расследование. Он не похоронил своих родителей. Возможно, это чисто символически сделал его старший брат. Беллами слишком резко изменился, но не подал виду, решив держать все внутри. Внешне это и правда осталось незаметным, и Ховард мог разве что почувствовать какой-то холод; так Доминик для себя уяснил, что не стоит давить на Мэттью с темой о родителях. Мэтт мог казаться самодостаточным и взрослым, но даже у такого сильного мальчика существовали секреты в виде больных мест. О них не подозревал даже сам Беллами. Спустя время уже нельзя было сказать, что Мэтта совсем не трогали события июня и начала июля. Как-то импульсивно схватив с полки холодильника первое попавшееся пиво, Мэттью оповестил о совершении выбора. Через пару минут покупка была оплачена, двое вновь переглянулись, теперь как-то более недоверчиво и мрачно, и вышли на улицу. Беллами только взглядом показал, куда им стоит пойти, чтобы отыскать спокойное место для распития, и Доминик тут же пошел за ним. Определенное доверие. Ховард знал, что Мэтту теперь требуется несколько минут успокоительного молчания, чтобы после продолжить беседу и найти тысячу тем, которые бы никак не касались погибших родителей. Мэттью мог противиться и говорить, что никто и никогда не сможет его узнать, что он нечитаемый и скрытый от посторонних глаз. Но все же Доминик что-то да знал об этом типе людей.

***

От Вэйтроса они свернули вниз, на парковку. В тот момент Ховард еще не подозревал, что двор Мэттью остался в совершенно другой стороне, а сам Беллами даже не планировал возвращаться обратно к дому, чтобы выпить где-нибудь рядом. Мэтт продолжал идти вперед, ведя за собой Доминика; это место он давно приметил, еще в те разы, когда плохо знал дорогу до квартиры. – Куда мы идем? – спросил Ховард – ему уже не терпелось открыть пиво и сделать первый глоток. Время, необходимое Мэтту на молчание, уже прошло. Это было видно хотя бы по тому, как Беллами расправил плечи, заметно расслабляясь. Мэттью ничего не ответил, оставляя после себя смешок. Они перебежали Абботсмид-плейс, пришлось перепрыгивать через кусты – Доминик не совсем был готов к подобному и не удержал равновесие, приземляясь падением в траву. Где-то в двух шагах Беллами остановился, со смехом наблюдая за товарищем. Ховард и сам рассмеялся, но все же попытался сделать вид, будто он обижен за столь опрометчивые поступки Мэтта. К этому моменту Беллами совсем пришел в себя. Доминик сделал небольшую заметку касательно поведенческих особенностей своего друга – это пригодится ему в их дальнейшем общении. – Это местный клуб гребли, – объявил Беллами, когда они пересекали пустое пространство. Дома вокруг были закрыты высокими густыми деревьями, видневшийся впереди фургон казался заброшенным. – А нам ничего не будет за то, что мы сюда зашли? – удивился Ховард, но не остановился. Мэттью рассмеялся, как-то надменно оборачиваясь в сторону друга. – Будь менее занудным, – попросил он со смехом. – Нет, не будет, – тут же успокоил Беллами, еще улыбаясь. Проходя мимо фургона, Доминик заметил, что тот и правда смотрелся покинутым. Это немного расслабило, и впереди себя Ховард уже видел набережную Темзы – это означало, что они близки к достаточно общественной зоне, чтобы там можно было находиться без зазрения совести. – Почему ты боишься? – спросил Мэттью. – Ты всегда такой? – он усмехнулся, перешагивая через очередной ряд кустарников. – Привык бояться, очевидно, – ответил Ховард не без юмора. – Мне всегда виделось это чем-то из детства, как вечный страх оказаться виноватым и быть наказанным отцом. Он у меня не из тех, кто пойдет на уступок и закроет глаза на ошибку. Время прошло, но что-то осталось. Беллами молчал. Доминик вновь поймал себя на том, что начинал затрагивать тему родителей, когда они только-только ушли от нее. Казалось, Мэтту не особо стал интересен ответ Ховарда. Когда он задавал вопрос, Доминику так не показалось, он даже отнесся к нему как-то важно – ведь переменчивость в Беллами всегда придавала ему какой-то непредсказуемости. Не то чтобы Ховард только и делал, что занимался анализом Мэттью. Будто бы одно только произнесенное слово, связанное с семьей, нажимало на переключатель внутри Беллами. Он становился сам не свой. Бессознательно, конечно же. – Променад, – представил Мэтт, так и не ответив Ховарду. Он раскинул руки, словно желая объять всю набережную Темзы, и даже слегка улыбнулся. Но Доминик, заглянув в глаза Мэттью, пока тот находился в пограничном состоянии и сомнительно радовался окружающему виду, увидел где-то в глубине запрятанную печаль. Вековечная обида, закоренелая и прочно обосновавшаяся внутри Беллами. Если бы Ховард мог видеть глубже, он пришел бы в ужас. Грубо ударив горлышком бутылки об ограждение набережной, Мэтт открыл свою бутылку, срывая крышку – та улетела в реку. Он вновь улыбнулся, скрывая все свои замаскированные тысячей слоев обиды, и повернулся к Доминику, призывая того повторить за ним. Прочитав на его лице замешательство, Беллами перехватил бутылку из его рук и помог открыть по-своему. – Давай выпьем, – предложил он наконец, когда протянул открытую бутылку Ховарду. – Выпьем хоть за что-нибудь хорошее. Доминик с благодарностью принял бутылку и улыбнулся. Он мог сделать вид, будто ничего не замечает, но он также знал, что в конце вечера, дойдя до кондиции, ему захочется поговорить с Мэттью об его проблемах. И, кто знает, о своих тоже. – Давай выпьем за твой отъезд в Кембридж, – предложил Ховард. – Слишком мрачно, – хмыкнул Беллами. – Тогда за возможности. Мэтт задумался, отводя взгляд. – За возможности, – и он поднял бутылку, вытягивая руку вперед. Звон стекла, живая улыбка, несколько долгожданных глотков. Неспешным шагом двое шли вдоль Темзы, вниз по течению. Впереди, если сходить с променада влево, лежал нетронутый луг, и Мэттью будто уже знал об этом месте и уверенным шагом вел туда Доминика. Разговор вновь вернулся на исходную позицию, болезненные темы с поразительной ловкостью обходились. Они не замечали, как обсуждения перескакивали и наслаивались, и Мэтту было слишком спокойно находиться в компании Доминика. Более того, он ощущал донельзя прочное спокойствие от повседневных разговоров, не требующих от него ничего далее простого ответа. И Ховард был вполне доволен раскладом. У него слишком давно не было людей, которых он не побоялся бы назвать друзьями.

***

Блики проглядывающего солнца отражались в Темзе, искристые и яркие. Еще зеленая трава северного луга покачивалась от ветра, казалась золотой на солнце, практически нетронутая, лишь примятая в нескольких местах. У них не было пледа, но хватало беззаботности, чтобы сидеть на по-прежнему летней траве, чтобы в октябре устроить свой собственный август. Мэттью был загипнотизирован волнами Темзы, наблюдая за гребешками, плескающимися на солнце. Было удивительно интересно наблюдать, как легкая волна накрывает уже разбившиеся гребни у самого берега. – Ты выглядишь измученным, – заметил Доминик, не в силах держать этого внутри. – Так и есть, – без стеснения ответил Мэтт. Он уже прекрасно понял, что Ховард только и делал весь вечер, что наблюдал за его переменчивым поведением. Кажется, Беллами вспоминал, почему у него никогда не было друзей. – И ты не собираешься говорить об этом? Мэтт покачал головой. – Держать все в себе – не выход. Ты это знаешь лучше меня. – Вообще не понимаю, что я делаю, – вдруг обрушил Беллами. Он дернул руками и выгнулся в спине, запрокидывая голову. Возможно, пытался предотвратить слезы, подступающие к горлу. Было горько, изнутри все жгло. – И что делать дальше, – выдохнул он. Доминик кивнул, беззвучно смотря куда-то мимо Мэттью, крепко сжимая горлышко полупустой бутылки в руках. Это было молчаливое «продолжай» и мысленное «спасибо» – ведь Беллами сам начал говорить. – Я прекрасно вижу, что это не стагнация, что какой-то процесс все равно идет, во время учебы так всегда. Но что-то внутри меня постоянно кричит, что я стою на месте. Не чувствую времени, – признался он. Поразительно живой вздох ощущался как нечто слишком тяжелое. – Не чувствую, что я делаю что-то полезное. А потом меня накрывает еще сильнее, когда я вспоминаю свой возраст… Что я ничего не добился. Что я разрушитель и просто плохой человек. – Не просто и не плохой, – вставил Ховард. Эти слова явно не вразумят Беллами, но дадут шанс на небольшую передышку. Эмоциональная пауза, глубокий вдох. – Ты снова начинаешь ненавидеть себя. Мэттью усмехнулся, выругавшись в сторону. – Как тут не ненавидеть себя? – задал он в воздух, не совсем обращаясь к Доминику. – Это кажется мне самой невозможной задачей из всех. Проще перестать дышать и прекратить все это. – Разве тебя устраивает действовать по-простому? Неужели ты думаешь, что не способен на большее? Сделав задумчивый вид, Беллами вдруг повернулся к Ховарду, изображая на лице совершенно противоположные эмоции. Доминик смог заметить хитрость прежде, чем Мэттью начал говорить, но все же был ошеломлен, когда услышал его фразу: – Извини, что могу звучать некорректно, – начал Беллами, улыбнувшись. Он был как-то взволнован, но чувство воодушевления, с которым он пришел к вопросу, как бы держало его на плаву. – Но почему мы никогда не говорим о тебе? Ховард был почти что испуган. – Ты с самого начала показался мне самовлюбленным мальчиком, который только и делает, что болтает о том, как он хорош собой и как прекрасно вписался в общество, – заявил Мэттью не без улыбки, пытаясь отвязаться от мысли, что оскорбил Доминика. – Однако в ходе общения я понял, что во многом ошибался. Продолжительное молчание не дало результатов. – Ты очень умно поступаешь, я почти что прощупал твою тактику, – хмыкнул Беллами. – Задаешь ненавязчивые вопросы, от которых кажется, что тебе попросту не все равно. Но ты идешь глубже. Ты составляешь психологический портер и общаешься уже не с человеком, а с твоим собственным представлением этого человека. Доминик сглотнул. Если бы он был преподавателем Мэттью, это была бы безукоризненная оценка «отлично» по какому-нибудь предмету типа социального взаимодействия. Ховард уже давно не ощущал такого давления в свою сторону. И было в этом что-то возбуждающее интерес, что ли. – Я просто пытаюсь понять, с кем общаюсь, – звучало как оправдание. Доминик начал прятать глаза. Мэтт улыбнулся. – И пытаюсь понять, насколько хорошо ты видишь меня перед собой. Меня или свое представление обо мне? – Прекрати, – отрезал Ховард. Ему было не до шуток, хотя Беллами выглядел таким же бодрым и слишком по-доброму смотрел на друга. Мэттью только сейчас заметил, что его бутылка давно опустела, в то время как у Доминика еще оставалось. Ховард грубо откашлялся, схватившись за бутылку, и сделал резкий глоток. Глубокий глоток, от которого даже Беллами стало паршиво. Почти. – Просто пойми меня… – Прекрати, – повторил Доминик, теперь настойчивее. Еще чуть-чуть – и он бы выругался на Мэтта, тот был уверен. Мэттью замолчал. Была его очередь играть в молчаливого психолога, читающего поведение собеседника. Возможно, у Ховарда были проблемы с восприятием самого себя. Беллами был гораздо и в разы менее опытен в анализе людей, и его заметки о Доминике слишком сильно отличались от тех, что были сделаны в его же сторону самим Ховардом. Но, в конце концов, даже Мэтт мог прикинуть и приблизительно нарисовать того человека, что сидел внутри Доминика и не спешил наружу. Он выглядел хмурым и даже растерянным. Сгорбившись, все колдуя взглядом над бутылкой и не решаясь допивать как можно быстрее, Ховард словно обдумывал некоторую мысль. Он мог точно прочувствовать изменения в себе – такое не проходило мимо, не оставалось незамеченным. Его будто осенило, и теперь необходимо было аккуратными шажками прийти к идее, добиться результата, не спугнув. Беллами молчал. Он словно учуял эту тонкую грань между покоем и возможной вспышкой агрессии и оставался в роли наблюдателя; со стороны всегда легче оценивать ситуацию, чем быть в нее вовлеченным. Мэттью лишь не мог понять, насколько сильно все это его касалось. Должно быть, в большей степени, чем он мог себе представить. Но Доминик был скован, резко закрывшись от Мэтта. Его будто сдавливало что-то – но это что-то было конкретной мыслью, то самое загадочное «что-то», до чего он еще не дошел, не додумался. Она крылась в самой глубине, на дальних полочках подсознания Ховарда, к которому он старался не обращаться, пока знал обо всех психологических трюках и предпочитал читать вместо того, чтобы быть прочитанным. Это было сложно. Но Доминик сам выбирал себе профессию. Возможно, Ховард наткнулся на исходную мысль. Буквально только что. Он вдруг порозовел, смутился, сильнее запрятался от Мэтта, как бы поворачивая лицо в сторону луга, желая остаться вне внимания. – В этом году я сделал предложение своей любимой девушке. Мы были вместе с первого курса, – неожиданно зацепился Доминик, выдавая себя. Но среди потока слов не было мысли, которая въелась ему в голову. Беллами приготовился слушать. Это было надолго. Не нашлось места для закатанных глаз, взмыленных вздохов или неодобрения – Мэттью будто был благодарен за вспышку, которую предоставлял ему Ховард. – Она вдруг решила, что я не тот, кого она хотела бы называть своим мужем. То есть четыре года отношений просто укатились в бездну, – подытожил Доминик, делая глоток – не выдержал. – Хорошо, я попробовал жить своей жизнью и продолжать играть самовлюбленного придурка, которым ты меня назвал. Мэтт хотел посмеяться, но вовремя себя сдержал. Он смотрел куда-то в сторону Темзы, отличительно внимательно слушая Ховарда. Именно сейчас слова друга казались так важны. – Вечеринки, алкоголь, наркотики, секс – наверное, так я хотел видеть свою жизнь, так я ее и видел, такой и сделал. Все, о чем только мог мечтать отбитый на всю голову двадцатидвухлетний я, маленький мальчик с розовыми мечтами в теле здорового парня. И образ этот еще со старшей школы закрепился за мной, все привыкли. Я не сопротивлялся, – он пожал плечами. И правда не сопротивлялся, ну, видно же! Еще глоток. Грубее, агрессивнее. – Хорошо, – согласился Доминик. – Все это: неудача с любовью всей моей жизни, разгульный образ, который я решил принять, и, в общей сложности, странная линия – наверное, на этом мои беды кончаются. Мой отец – директор успешной строительной компании, мама занимается своим салоном красоты за деньги отца, младшая сестра прилежно заканчивает любимый колледж. Черт, не жизнь, а сказка, просто мечта. Еще один глоток. Бутылка опустошалась. Опустошался Ховард. – У меня все замечательно, – вновь соглашался он. – Неудачи бывают у всех. Но, знаешь, сложно жить, когда твой отец хвастается твоим же красным дипломом, хотя именно он оплатил все обучение в Оксфорде и он же заплатил руководителям за мой красный диплом. Мэттью тошно сглотнул. Ни одно слово из уже сказанного не было ему знакомо – Беллами жил совершенно иной, слишком мерзкой и грязной жизнью. – Все эти школьные грамоты за соревнования по плаванию, медаль, сборная университета, активная жизнь, милое личико – мама всегда называла меня своей удачей и лучшим творением. Может, ты поймешь меня? – с надеждой спросил Доминик, но даже не посмотрел в сторону Мэтта. – Когда все от тебя чего-то ждут, а ты уже не знаешь, чего ждешь от жизни? Ховард прервался, чтобы вдохнуть побольше воздуха. Оба не двигались. – Я не хочу будущего. Не хочу никакой удачи, никакого успеха. Не хочу снова выйти с купленным красным дипломом. Не хочу жениться на дочери какого-нибудь богатого коллеги моего отца, чтобы дать ему охуенных внуков и поставить на своей жизни крест. Я не хочу всего этого идеала. Не хочу, чтобы окружающие видели во мне модного всезнайку, которого удача при рождении поцеловала в лоб. Задолбало, – кинул Доминик, иссякнув. – Я даже слишком сильно устал «не хотеть». Возможно, Беллами хотелось треснуть ему по лицу. – Все это похоже на цирк. А если не на цирк, то на настоящий театр, – сравнил Ховард, улыбаясь. Здесь он повернулся к Мэттью, готовый заглянуть ему в глаза, но тут же вспомнил о чем-то более важном. – А я, блять, ненавижу театр! – завершил он, выругавшись и тут же уведя взгляд. Молчание. Солнце продолжало садиться, две пустые бутылки лежали на траве, а между друзьями сложились странные чувства. Такого не должно было быть. – Ты, наверное, думаешь, что я бессовестный нытик, цинично изливающий тебе душу, – усмехнулся Доминик. – Но, раз уж на то пошло, то я просто сообщаю тебе, что я, как и ты, мой дорогой друг, устал от этой чертовой жизни. Ховард выдохнул. Треснуть ему хотелось все меньше. Они даже переглянулись на долю секунды, чтобы словить непонимание. – Так отвратительно, – прокомментировал он сам себя. Резкая смена, внутренний скачок. И Доминик не сразу заметил, что ляпнул после. – По крайней мере, я не убивал своих родителей. Оцепеневший Мэттью только спустя пару секунд осознал, что именно было сказано и в чей адрес шло риторическое обращение. Он весь напрягся, плечи потяжелели, лицо Беллами приняло слишком угрожающий и до боли непонимающий вид. Он привык не реагировать ни на что, но здесь сработало сочетание важного мнения и запретной темы. Выстрелило. Не так Доминик планировал применять свои знания в области психологии. – Пиздец, – только и выдавил он. Почти что глухой крик, собранный и живой. – Пиздец, – полностью согласился Мэтт, еще пребывая в состоянии шока и неясности. Отнимая окоченевшее тело от луговой травы, Беллами попытался размять ноги – в его интересах теперь было уйти как можно быстрее, бросая и Доминика, и бутылку. Он наверняка был уверен, что Ховард сорвется и побежит за ним, стоит Мэтту двинуться прочь с луга. В глубине души он хотел этого, но надеялся, что Доминик окажется более черствым и эгоистичным. Впервые за все время он молился, чтобы образ Ховарда, впервые попавшегося на пути Беллами в середине сентября, совпал с реальностью. – Я очень рад, что сваливаю в Кембридж, – выразился Мэттью, кидая вслед. И он ждал, что Доминик останется холоден, но в спину подуло: – А я слишком сильно расстроен, – заявил Ховард, так и оставаясь сидеть на траве, наполовину скрытый тенью Беллами. Доминик превзошел свои же собственные ожидания. Еще не успев до конца свыкнуться и сформулировать почетче мысль, он озвучил достаточно толстый намек на нее. Ему было досадно, что Мэттью покидает Рединг на срок более восьми недель. Ему было на самом деле жаль. За все сказанное сейчас и раньше. За сложившиеся ситуации. За обстоятельства. И даже за себя. – Я не хочу, чтобы ты уезжал, – признался Ховард, не сочтя это пошлым. – А я хочу увезти себя отсюда побыстрее, – кинул Беллами. Он нашел потрясающий момент, чтобы слишком отвратительно съязвить. Он звучал желчно, кислотно. – Точно так же, как хотел убить своих родителей. Растерянный и будто отвергнутый, сам же виноватый, Доминик оставался сидеть на траве, наблюдая, как Мэттью уходит в сторону кончавшегося променада и сворачивает дальше, продолжая идти вниз по течению Темзы. Как ни в чем не бывало, словно они сделали небольшой привал и планировали идти дальше, Беллами незаметно удалялся, пока происходил закат. Доминик что-нибудь с этим сделает; напишет или позвонит, отправит открытку или придет сам и постучится в двери. Он что-нибудь придумает. В конце концов, у них осталось еще целых три недели до отъезда Мэттью. Этого должно хватить на объяснения, смелые заявления, восстановление дружбы и просто хороший октябрь. Еще сидя на траве, одинокий на сумрачном лугу, Ховард продолжал думать о загоревшейся мысли. Он упал на спину, грубо приземляясь на землю. Его щеки начали пылать, как только Беллами развернулся и непоколебимо пошел к реке. Все внутри Доминика горело, он буквально сгорал изнутри, и впервые за целую стабильную жизнь ему это нравилось. Хоть что-то в его повседневности шло не так. И он соглашался, принимая мысль. Он был влюблен. Как мальчишка. До глубины своей изрезанной идеализмом души влюблен.

***

Доминик не позвонил. И даже не написал. И не стал искать Мэттью во всевозможных социальных сетях, чтобы хоть как-то удостовериться в стабильности его состояния. Скрывая от всего мира свои слабости и сомнения, он преспокойно вернулся домой, сделав небольшой круг по северному берегу, отужинал с родителями и закрылся в своей комнате. Только там появилась возможность полноценно выдохнуть. Распластаться на кровати, закрыть глаза, почувствовать внутри все то же самое, что Ховард начал ощущать еще на лугу, в Кавершэм Хайтс. Он уснул только под утро, мысленно будто перемещаясь в тело Беллами. Только так он смог ощутить, каково это страдать от бессонницы по непонятным причинам и ненавидеть себя за неспособность уснуть. Доминик ворочался, пялился в стены, несколько раз вставал до кухни, возвращался обратно, даже включал свет. Сон не настиг его ни на мгновение, пока Ховард продолжал смотреть в потолок и думал о том, что он не мог перепутать чувство внутри с влюбленностью. Следующее утро он встретил разбитым. Доминик едва смог поднять отяжелевшую голову от подушки, постель долго держала его, пока он нагло игнорировал звенящий будильник. Впопыхах собравшись, Ховард смог уговорить отца подвезти его до университета, чтобы постараться доехать максимально вовремя. И аккурат к началу второй пары Доминик выскочил из автомобиля, успевая стащить рюкзак из-под закрывающейся двери и поблагодарить отца. Он опоздал на практику, но визуально контролировал ситуацию и успел оглядеть кабинет. Счастье было слишком велико, когда, проходя к свободному месту, Ховард среди прочих увидел Беллами, стандартно устроившегося на последних партах. Он не осмелился сесть рядом с Мэттью, но все же факт его нахождения в этом кабинете не мог не радовать. Беллами не ходил на учебу с понедельника – проснуться и притащить себя на пары в субботу, еще и после вчерашнего тяжелого разговора на лугу, было настоящей победой со стороны Мэтта. И, кажется, он выиграл у Доминика. Пара шла слишком напряженно, неспособность видеть Беллами и хотя бы предугадывать его реакцию опустошала. Ховарду не терпелось произнести слова приветствия, извиниться за вчерашнее и попытаться выбить себе оправдания; он отключался и терял нить практического занятия, совершенно выпадая из реальности. Он изменился, все внутри Доминика уже не было чем-то от того, кем он являлся прежде. Он попытался сделать вид заинтересованности и даже что-то чиркнул в своем конспекте, но погоды это не сделало. Как только пара кончилась, Доминик впервые за полтора часа повернулся назад, чтобы краем глаза увидеть Мэтта. Тот был импульсивен и слишком резок в своих действиях, первым же делом напялил на голову шапку – Ховард впервые видел его в головном уборе. Беллами сыграл полную видимость спешки и собственной занятости, не выходя из-за парты надел куртку, схватил полупустой рюкзак и даже не посмотрел на Доминика. Но краем глаза, как и Ховард, все-таки наблюдал. Ведь и внутри Мэттью все готовилось к метаморфозе. – Мэтт! – окликнул Доминик, как только смог догнать одногруппника. Тот ускорялся в разы, сбегая вниз по лестнице, лишь бы избежать разговора. – Черт, ты бы не хотел хотя бы поздороваться? – А зачем? – кинул Мэттью, даже не посмотрев на друга. – Зачем? – недоумевал Ховард. Беллами вновь оторвался, пользуясь резким наплывом толпы – она отрезала их друг от друга, и Доминик на несколько секунд остался между лестницами, пока Мэтт выбирался на улицу. – Зачем? – переспросил Ховард, вновь сравнявшись с Беллами, уже во дворе университета. Он крепко схватил его за плечо, ровно как тогда, еще в сентябре, в моменты решительных побегов Мэтта. – Ты ведь даже не дал мне вчера договорить. Беллами остановился. Они столкнулись прямо посреди тропинки, ведущей на выход, и Мэттью посмотрел Доминику в глаза – хотел для себя найти хоть каплю совести. – Мне казалось, ты вчера все очень славно закончил, – надавил он, но уходить не собирался. Стоял, смотрел, вслушивался. – Мэтт, извини за то, что так нагрубил, – опережал себя Ховард. Беллами не реагировал, лишь замер с каменным лицом. Говори, говори, давай, бубнил он про себя. Я все выслушаю и свалю. – Не стану говорить, что ты меня прекрасно знаешь в этом плане, но, если можешь доверять, я бы никогда не сказал тебе такой грубости. Мы затронули слишком много личных тем, я был на взводе. Это не было актом неуважения, – объяснился Доминик. Он был поражен, что Мэттью смог дослушать и даже не дернулся. – Я ошибся, – признался он, – и мы все ошибаемся. Мэтт тяжело выдохнул, скрещивая руки на груди. Взгляд в землю считался чем-то вроде медитации – пара секунд на подумать. – Ты прав, – ответил он, стараясь казаться как можно более неконфликтным. Так Беллами смягчался. – Ты прав, хорошо, – признался он. – Не ожидал, что ты будешь таким спокойным, – как бы поблагодарил Доминик. Вчерашнего разговора будто и не было. Они все еще стояли посреди дороги, некоторые студенты агрессивно пихали их рюкзаками и плечами, как бы намекая, что им пора уйти с тропинки. Здесь Ховард, обращая внимание на поведение Мэтта, занервничал. Ему почему-то показалось, что одними лишь глазами Беллами полностью прочитал его и теперь знал обо всех скрытых внутри тайнах. О той самой секретной мысли, которую Доминик еще смаковал и обрабатывал со всех сторон, но пока не решался озвучить. – С тобой все в порядке? – спросил Мэттью, особо не меняясь в голосе. Звучал Беллами мягко, с какой-то слабостью в голосе. Возможно, это была усталость. Может, это скрывало какие-то личные чувства. Или он увидел что-то? Ховард сглотнул. Он подумал о том, что с ним точно все не в порядке. Ведь он был влюблен, а это казалось ему, человеку рациональному с таким же структурированным разумом, настоящей болезнью. Патологией. – Я пока работаю над этим вопросом, – выкрутился Доминик. В тот момент он понял: его ждет очередная бессонная ночь. У Мэттью были предположения. И он оказался безоговорочно прав, почему-то сразу подумав – так выглядит человек влюбленный, находящийся в полнейшем замешательстве от собственного состояния. Возможно, Доминику приглянулась очередная девочка. И тут же Беллами вспомнил, как неоднозначно отреагировал на сестру Ховарда. Он даже заревновал и где-то в глубине души прекрасно понимал, почему это произошло. В отличие от Доминика, Мэтт был гораздо более слаб в этих вопросах. Но он также был честен с собой. Хлопком по плечу Ховард дал понять, что им стоило отойти. Без лишних слов Беллами повернулся в сторону ворот и сделал несколько шагов, не слишком бодрых, чтобы убедиться, что Доминик пойдет за ним. Они все еще молчали. У Ховарда закончились слова и началась волна смятения от собственных же мыслей. У Мэттью пошел некоторый процесс, запущенный еще давным-давно, и теперь он просто не мог не думать об этом. – Не хочешь выпить? – предложил Доминик, чтобы разрядить обстановку. – Снова? – усмехнулся Беллами. – Мне кажется, мы с тобой стали слишком часто выпивать. – Когда ты стал таким правильным? – Не стал, – улыбнулся Мэтт – его подловили. Он сглотнул, убирая руки в карманы куртки. Натянутая шапка не придавала ему ни капли серьезности. – Я только сейчас осознал, что давно не курил, – вдруг выдал Беллами, озвучивая мысли. – И с чем это связано? – поддержал Доминик. – Нет денег, – усмехнулся Мэттью, – как бы глупо это ни звучало. – Я могу купить тебе пачку, нет проблем. – Дело не в этом. Северный ветер обдувал шею, руки в карманах стыли. Близилась середина октября – ноябрь предупреждал о себе. – Для меня нет ничего необычного в том, чтобы заплатить за тебя в баре и купить тебе пачку сигарет или табак, – продолжал Ховард, не рассчитывая услышать от Мэттью чего-то другого. – Это неважно, – улыбнулся Беллами. Он готовился сказать и даже чуть повернулся в сторону Доминика. – Просто с тобой мне хочется курить меньше. Ховард растерялся. – Я восприму это как комплимент, – он кивнул головой, поведя в сторону. Неожиданно. Крайне необычно. – Не стоит, – прервал Мэтт. Ветер задувал сильнее, затянувшаяся тропа через поле и нежилую зону Рединга казалась бесконечной; но до центральной станции было еще минут семь ходьбы от силы. Обоим казалось, что впереди лежали сотни миль. Никто и не был против. Ховард вопросительно ждал продолжения в качестве объяснений. Мэттью слишком подозрительно улыбался, как-то в стеснении, немного неуверенный, стоит ли ему это говорить. – Ты становишься моей вредной привычкой, Доминик, – хмыкнул он, стараясь при этом не контактировать взглядом. Тот ничего не ответил. Лишь запрятался в ворот пальто сильнее, утягивая крепко сжавшиеся кулаки на дно карманов. Ховард покраснел. Нервничал. Он был влюблен. И Беллами не решился бы на свои слова, если бы не мог этого чувствовать.