На лбу написано

Утром голова у Бертина гудела. Вчерашняя попойка удалась на славу — как, впрочем, и позавчерашняя, и позапоза... В общем, гномьему организму срочно требовалось пиво. Без пива он мироощущал себя примерно так же, как скелет-воин, которого оставила Мортис. Спотыкаясь и стукаясь обо все углы, Бертин добрался до бочонка с пивом. Зачерпнул кружкой — пусто. Добрые товарищи выхлебали живительный напиток, совершенно не думая о других. Крякнув, Бертин привстал на цыпочки и зачерпнул ещё раз, проехавшись кружкой по дну бочонка. В этот раз всё получилось: пива осталось немного, но чтобы прийти в себя, хватит. Бертин залпом опустошил кружку и прислушался к себе. Мир с противным звоном становился на место. Утренний свет перестал резать глаза, тело уже не казалось непослушным сучковатым бревном. Подождав ещё немного, Бертин бодро зашагал на улицу — умыться снегом и разогнать кровь, помахав с утреца боевым топором. Вот чего он точно не ожидал — это того, что за топоры похватается весь гарнизон. — Глядите, глядите! — шумели гномы, тыкали в него пальцами и расчехляли оружие. — Эй, да что с вами такое? — изумлённо спросил Бертин, потирая лоб. — Это не с нами, это с тобой, — нехорошо прищурившись, ответил Марилейф и взмахнул секирой. — А ну, иди отсюда, тварь! — А лучше — сюда! — отозвался Фулрад, поднимая арбалет. — Вот я тебя сейчас! — Да что вы, парни? У меня что, за ночь рога выросли, что ли? Это ж я, Бертин! — Ты нас не обманешь. Убирайся из форта, или железом накормим! — рявкнул Марилейф, и Бертин рассудил, что лучше не спорить. Не тот момент, когда можно разводить дискуссии. Понятно, что боевые товарищи выпили вчера чего-то не того или сегодня плохо опохмелились, но пока им это объяснишь, можно получить прозвище Бертин Многажды Продырявленный. Посмертно. Так что Бертин резво припустил к воротам форта. Что за чертовщина произошла с его гарнизоном, выяснилось довольно быстро — хотя, по правде-то говоря, дело было не в гарнизоне, а в самом Бертине. Спустившись к озеру попить воды, он увидел своё отражение и чуть сам за топор не схватился. Прямо посреди его лба красовалась бетрезенова печать одержимого. Сначала Бертин чуть не треснул топором собственное отражение. Потом призадумался. Бетрезену он не продавался совершенно точно: несмотря на славную попойку, вчерашний вечер Бертин помнил преотлично до того самого момента, когда добрался до своей лежанки и задрых. Шмякнуть на лоб печать без доброй воли владельца лба даже Бетрезену не под силу. Значит... А собственно, что это значит-то? Бертин сел прямо на снег и почесал затылок. Бред какой-то. *** — Предатель! — завопил кто-то над самым ухом Итрена. — Среди нас предатель! Итрен вскочил, спросонья промахнулся мимо меча — где предатель, где? — и с изумлением увидал, что Хазки'ла показывает на него самого. — Что?.. — спросил он, но даже договорить не успел: другие одержимые с криками бросились к нему. Кажется, надо было улепётывать — и Итрен побежал. Он понятия не имел, почему на него вдруг напустились, что он такого сделал-то? Но сейчас явно было не время для расспросов. Одержимые неслись за ним, как им и положено, одержимые идеей разорвать его на части — да Бетрезен их знает, за что. Если бы не тиамат, Итрен бы совсем пропал. Но ему повезло. Тиамат по имени Тиралл была, кажется, самой бестолковой тиамат во всём войске владыки Бетрезена. Ко всему прочему она плохо слышала, и это делало её помимо совершенной бесполезности ещё и опасной. Огромная неповоротливая туша могла задавить кого-нибудь и не заметить, а на то, чтобы объяснить ей, какой приказ она должна сейчас выполнять, уходила уйма времени. Вот и сейчас Тиралл не услышала всего этого гвалта, а просто вылезла из своего логова и расположилась на солнышке — как и все тиамат, двигаясь стремительно и неотвратимо. Рискуя жизнью, Итрен проскочил между её огромными мясистыми щупальцами в тот миг, когда она устраивалась на пригорке — после чего туша Тиралл шмякнулась на горячую землю и перегородила тропу полностью. Одержимые кричали, пытаясь объяснить тиамат, что надо подвинуться и пропустить их, а лучше — убить предателя, но объяснять что-то Тиралл... В общем, у Итрена в запасе имелось теперь предостаточно времени, чтобы убраться отсюда подальше. Он слышал, что иногда на одержимых находит помрачение рассудка и они начинают совершать бессмысленные действия или гоняться друг за другом. Самым разумным в такие моменты было отойти от них подальше и подождать, пока они успокоятся. Страшная правда открылась Итрену, когда он собирался пообедать — выудил зайца из расставленных вчера силков, зачерпнул воды в котелок, который всегда носил в заплечном мешке... Из воды на него глянуло лицо, на лбу которого вместо печати одержимого красовался молот, вписанный в круг с чётко различимой надписью: «Во имя Вотана!» Итрен содрогнулся. Конечно, его обвинили в предательстве! За такое-то! Что же делать теперь? Его охватил ужас. Одержимый, которого гонят слуги Бетрезена, обречён, ведь никто больше его не примет. Ему остаётся только умереть — или попытаться спрятаться там, где никто его не найдёт. Итрен горько усмехнулся собственным мыслям. Нет в Невендааре такого места, где тебя никто не найдёт. Но если уйти глубоко в гномьи земли, может, удастся протянуть подольше. С тех пор, как печать, поставленную Гимнером, разрушили, гномы отошли подальше и держали оборону от Легионов Проклятых, которые всё наступали и наступали. И часть заснеженных земель опустела, там не жил никто — Легионы шли проторенными тропами, а в брошенных гномами деревнях, наверное, можно какое-то время прожить. По крайней мере, стоит попробовать. В конце концов, другого выхода у Итрена всё равно не было. *** Их свёл вместе тетерев. Он искал под снегом ягоды и не подозревал, что с двух сторон на него смотрят голодные глаза. Гном успел первым, метко швырнув в птицу камень. Но одержимый оказался ближе и выскочил из кустов, надеясь схватить тушку и удрать с ней. Попадаться на глаза гному он не хотел, но голод — не тётка, а дичи в этих местах водилось немного: с земель, где много демонов, зверьё и птицы уходят. Гном сначала издал гневный возглас — добычу уводят! — но потом вдруг расхохотался. Он смеялся громко, хлопая себя по ляжкам и вытирая слёзы, и Итрен передумал удирать. Всё равно в этом состоянии гном не в состоянии ровно держать топор. — Эй, гном, — миролюбиво крикнул он, — может, поделимся тетеревом, а? Нам на двоих хватит. Чего ты гогочешь-то? — На лбуууууу у тебяааааа... — провыл гном и снова захохотал. Итрен открыл рот для гневной отповеди, но присмотрелся к гному — и расхохотался сам. Забытый тетерев валялся на снегу, а двое нашедших друг друга мужчин смеялись и не могли успокоиться. — Моя... Печать... Ооох! — стонал Итрен. — За Вотана... Аыыыы... Татуировка моя! — икал Бертин. — На лбу проступила, ааааа! — Итрен бессильно осел в снег. — Ага, на лбу! Они сами не заметили, что уже хохочут обнявшись. А потом Бертин как-то неудачно привалился к Итрену, лбом ко лбу, соприкоснувшись печатями, — и смех оборвался. — Ох, Вотан тебя забери, что это сейчас было? — Бертин отпихнул от себя Итрена. — Ты брось эти свои штучки, Бетрезеново отродье. — Да больно надо, — пробубнил Итрен, запахивая ветхий плащ, — ради какого-то вонючего гнома Бетрезена беспокоить. — Ах ты… — Бертин набросился с кулаками на Итрена. — Я тебе сейчас покажу, кто здесь вонючий! Но ударить так и не сумел, застыл над отшатнувшимся одержимым — проклятая печать притягивала взгляд, и Бертин не выдержал, обвел её контуры задрожавшими пальцами. И снова, как и при первом прикосновении, по телу пробежала дрожь, в паху потяжелело, а в голове стало пусто, как после крепкого пива. Но Бертин взял себя в руки, помотал головой, сбрасывая морок. Схватил Итрена за плечи, встряхнул: — Какого же адского герцога, скажи ты мне? Родственная, мать твою, душа! Куда нам с тобой теперь, а? И с этим вот, — он ткнул пальцем в свою печать, чтоб не трогать Итренов лоб, от греха подальше, — вот скажи, чего делать-то теперь? — Да не знаю я, не знаю, — Итрен тяжело дышал и часто сглатывал, облизывал губы, — оно же не сводится, верно? — Куда там! Сведёшь это… Разве что вместе с голо... О, чёрт! — Бертин зацепился об кочку, не удержался и свалился на Итрена. Они кубарем покатились по склону небольшого овражка, пересчитав все выступы и ямки, цепляясь одеждой за ветки и сухую траву. Остановились, лишь врезавшись в большое бревно, лежавшее на самом дне оврага. Ссадины на руках щипали, перед глазами плавали разноцветные круги, дыхания не хватало, но Бертин мог думать только о том, как горяча кожа одержимого под ладонью, как часто бьется его сердце и как хочется, Вотан раздери, засадить ему по самые яйца. «Это наверняка проклятье, или еще какая-нибудь Бетрезенова гадость; кто-то наслал на нас это, не может такого быть, чтобы у гнома одержимый родственной душой был», — думал Бертин, облизывая судорожно двигающийся кадык, прижимаясь к узкому рту, все быстрее двигая бедрами навстречу старательно подмахивающему Итрену, стараясь как можно теснее прижаться к его худому телу. Затрещала ветхая ткань, когда они начали расстегивать штаны друг на друге, пуговицы с трудом поддавались дрожащим пальцам. Одержимый заскулил, когда Бертин обхватил его член, раскинул шире ноги, замотал головой из стороны в строну. В ушах нарастал гул, под веками защипало, и осталась только одна связная мысль: «Мой, мой, мой…» Итрен вскинулся, когда член гнома скользнул между ягодиц; обхватил его крепко ногами за талию, задрожал мелко-мелко. Всего и так было слишком много: жара, расходившегося по всему телу от касаний грубых, мозолистых пальцев гнома, тепла от неловких прикосновений обветренных губ, сильного запаха смазки, в глазах щипало от струек пота, стекавших со лба. Хотелось еще сильнее, еще быстрее и резче, глубже… Печать горела, но Итрен не обращал внимания на жжение, как не замечал острых травинок, впившихся в голые ноги, обжигающих прикосновений холодного ветра. Пальцы гнома, обхватившие член, двигались все быстрее, от возбуждения трясло, пальцы на ногах поджимались. Когда влажная головка члена гнома коснулась промежности, Итрен не выдержал — прижался еще сильней, выгнулся и закричал. Когда Итрен пришел в себя, то первым делом дотронулся до лба — печать была на месте. Он тихо застонал, с трудом разлепил глаза и вздрогнул, услышав хриплый голос: — Что, надеялся, что исчезнет, что ли? — Ага. — Итрен с трудом поднялся, кое-как застегнул штаны, уселся на бревно рядом с гномом. — Тебя хоть как зовут? — Бертин я, а ты? — Итрен. — Вот и познакомились, — хмыкнул Бертин. Они помолчали, потом Бертин пихнул Итрена в бок: — Ну, что делать дальше будешь? — Да не знаю я, говорил же уже. Идти мне некуда, свои прогнали, и с этой красотой, — Итрен ткнул в свою печать пальцем, — мне нигде места нет. — И мне тоже. Гномы разбираться не будут — голова с плеч, и все, имперские тем более, а к вашим я не хочу. Слушай, — Бертин еще раз пихнул Итрена в бок, — я там недалеко хижину заброшенную видел. Может, это, попробуем вдвоем как-нибудь холода пережить, а там кто его знает, может, придумаем что-нибудь. Итрен хмыкнул. Ему пришла в голову замечательная мысль, и он прикидывал, как попонятней ею поделиться со своей новоявленной истинной любовью. Если среди Бетрезенова воинства до сих пор выжила Тиралл, то они с Бертином точно как-нибудь справятся.