Лекарство от скуки

Что бы кто ни говорил и ни думал о причинах скверного аппетита, бессонницы и, как следствие, помешательства, я всегда считал, что все дело в скуке. Знаете, это когда такая тоска смертная, когда все тихо, гладко, когда благолепие такое кругом, что тошно становится. Не фигурально, а вполне себе натурально. Кусок в горло не лезет, а глянешь вокруг — и желудок сам собой начинает кувыркаться и сжиматься так, будто некий ублюдочный шутник внутри решил устроить центрифугу. Жизнь становится размеренной и упорядоченной, и даже отъявленные психи переживают обострения в строгом порядке, по тщательно выверенному графику и по инструкции — так, чтобы не создавать много шума и лишней работы бравым ребятам из полиции. И смотришь так на это все со стороны и думаешь: «А ты ведь сам к этому стремился, старый пень. Приложил все усилия, не одну жизнь загубил во имя благоденствия этого самого Соединенного Королевства, будь оно неладно!». Что странно, утверждения о том, что ты старый и, тем более, пень, впервые не вызывают даже намека на протест. Потому что так оно, наверное, и есть. Старые лисы, говорят, всяким интересным и загадочным штукам удивляются куда меньше. Я, например, имею, что возразить. Просто удивляются они совершенно другим вещам. Например, нерациональности собственного могущества, его бесполезности. Или, скажем, собственной недальновидности. Или поспешности, с которой они вершили честные и бесчестные дела, двигаясь к своей цели. С такими мыслями и приходит старость. Я миновал и юность, и зрелость. Еще вчера был мальчишкой, а сегодня уже старик, и тем сложнее снимать маску и откапывать того, кого прежде называли Кеттарийцем. Чиффой. Будто и не было его никогда, а в наличии всегда имелось только вот это странное создание, которое умело жонглировало масками, строило дальновидные планы и плело свои интриги, которые таили под собой ненаписанную библиотеку из неживых знаний. Сейчас, кем бы я ни был прежде, я являлся деталью большого, слаженного механизма. Человек на своей работе. Бестолковая должность в бестолковом учреждении, которое просто обязано наличествовать по протоколу. А то, что было прежде, казалось подсмотренным чужим сном. Кино о плуте и мудреце, безбашенном смельчаке, добром дядюшке и злодее в одном лице. Ночь подходила к концу. В кресле было так же удобно, как вчера и позавчера. За окном стояла все та же нейтральная погода. В кружке — все та же камра. Скоро должен был прийти все тот же сэр Кофа, а чуть позже — все тот же сэр Мелифаро. Даже он перестал быть для меня явлением. Теперь буйство красок в его обширном гардеробе было привычной закономерностью, и я мог с легкостью просчитать, во что он оденется завтра. Так что явление этих достопочтенных сэров означало для меня исключительно наступление следующего дня. И только. «Паршивая тенденция, — вертелось у меня в голове. Фоном, конечно. Если говорить начистоту, мне малодушно не хотелось допускать громкой и красноречивой мысли о том, что достигнутое совершенно не приносит радости. — Еще немного, и сложно будет вспомнить, что вообще такое жизнь, приключения, риск. Этого ли ты хотел, Чиффа?». Я поднялся из кресла, прошелся по кабинету, потянулся, разминая затекшие мышцы. Мерзейшим и прискорбнейшим фактом оставалась бессонница. Я ничего не мог с ней поделать. Надеялся, что, если буду в сотый раз пересматривать уже изрядно пожеванные пленки с фильмами и мультипликационными шедеврами далекого мира, то скука окончательно меня сморит. Я прикрою глаза, и на меня снизойдут благословенные сны. Или спасительная чернота сна без сновидений. Ничего подобного, разумеется, не случалось. Мои глаза, выцветшие и пустые, бессмысленно продолжали таращиться в мерцающий экран, фиксируя выученные наизусть сцены. Наверное, я бы вполне мог воспользоваться нехитрыми заклинаниями, благо в запасе у меня имелось достаточно фокусов на все случаи жизни. Или, на крайний случай, обратиться к коллегам. Да Грешные Магистры, я даже мог бы беспрепятственно зайти к Шурфу, если бы это имело хоть какой-нибудь смысл. Признаться, пару раз я действительно пробовал приманить сон при помощи слов, пассов, зелий. При помощи магии, Очевидной и Истинной. Но те заколдованные мною промежутки времени, в которых сознание мое меркло, сложно было назвать сном. Они не приносили ни отдыха, ни удовлетворения. К слову об отдохновении — я зачастил к Чемпаркароке, вопреки давней привычке принимать в себя пищу только за столиками «Обжоры». Но даже тогда, когда эйфория накрывала меня с головой, мрачные мысли — хотя, скорее ощущения — меня не покидали. Напротив, становились куда более острыми и разборчивыми, и в груди начинало неприятно покалывать и жечь. Потому и эти попытки побега от реальности я прекратил. Поверите? Смирился. Принял все как должное и принялся ждать. Ждать не осознанно, не усердно. Не так, как поджидают жертву в засаде. Иначе. Как ждут неизбежного — того, что случится с каждым. Рано или поздно, так или иначе. Разумеется, я не думал о смерти. Я вообще старался не думать о будущем, но смутно надеялся, что вот-вот случится что-то непоправимое. Катастрофа. Сущий кошмар. Эта надежда, сулившая более или менее активное существование, давала мне силы шляться по городу днем и приходить на дежурства ночью. Эта надежда заставляла меня вдыхать и выдыхать воздух. Она была невесомой, неразличимой, неосязаемой. Я, кажется, даже не признавался себе в ее существовании, закрывал глаза и позволял ей жить, минуя одну из вколоченных в мою суть очевидностей, дескать, «надежда — глупое чувство». Глупое. Но иногда — совершенно необходимое. Потом была очередная ночь. Вряд ли я мог вспомнить прожитый день в деталях. Вряд ли я вообще мог отличить его от предыдущих дней и с уверенностью сказать, какой из них был вчера, какой — неделю или три дюжины дней назад. Похоже было на то, что это — маленькая месть сэра Шурфа. Теперь все до единого правила соблюдались с особой щепетильностью, и я был одним из общего потока законопослушных граждан. Значит, мне полагалось сидеть в кресле, вурдалаки его раздери, курить трубку и дежурить. Не начальник Малого Тайного Сыскного Войска, а вахтер, ей-богу! Сэр Кофа Йох вежливо попрощался со мной и растворился в ночи. Я опустился в кресло и закрыл глаза. «К мятежным Магистрам все это! — недовольно бубнило сознание, подсовывая моему внутреннему взору весомые аргументы. В памяти всплывали картины родом из Смутных Времен, из поры моего переезда в Ехо, из событий не такой уж заплесневевшей давности, когда рядом с нами здравствовал и вершил свои дела сэр Макс, кем бы он ни был. — Ты скоро покроешься пылью и плесенью, и вонять будешь не меньше, чем твой любимый кеттарийский деликатес, как думаешь?». — С трудом я думаю, — признался я себе вслух. Куруш вздрогнул во сне, нахохлился, а затем медленно расслабился, так и не выныривая из сновидений. Впервые в жизни мне захотелось придушить этого с... буривуха за то, что, как бы ни менялся наш расчудесный мир, в его распоряжении всегда были информация, орехи и сон. Первые две роскоши я вполне мог и сам себе позволить. Последнего же было не сыскать и днем с огнем. Кажется, я даже зарычал. Тихо и опасно. Говорят, псы, готовые наброситься и вцепиться в горло, никогда не лают. Рычат утробно, и от этого звука кровь стынет в жилах. Так рокочет неизбежная и далеко не спокойная смерть. «Тебе нужно просто развеяться, старик», — мысль возникла сама собой, сбивая меня с толку. Слишком уж походило все это на Безмолвную Речь. Когда я думаю, у меня никогда не остается ощущения голоса в голове. По крайней мере, так было раньше. А теперь... «Почему бы и нет?», — решил я, пожал плечами и почему-то очень медленно и осторожно поднялся из кресла. Так, словно за дверью стоял некто вроде сэра Шурфа, готового в любой момент схватить меня за шиворот. Ну уж нет! Меня за ухо не поймать. Вышел я уже из возраста шкодливого мальчишки. «Зато стал великовозрастным параноиком». Выход в окно — совсем не выход. Так, во всяком случае, говорили в каком-то кино. Я полагал иначе. Отсюда открывались бесчисленные пути в совершенно разные уголки мира. Даже те, о которых я имел смутное представление. Вариант казался мне обольстительным. Я сделал шаг. Если бы я был моложе, я бы сказал, что с таких шагов начинается путь в бунтарство. Может быть, именно тогда я и был прав. Все, что вертелось в моей голове, пока бренная моя тушка следовала из точки «кабинет начальника» в точку «неизвестность» — это смутное воспоминание о шуточном повстанческом движении, организованном с целью «присмотра» за Великим Магистром Ордена Семилистника, Благостного, чтоб его, и Единственного, ныне здравствующем за стенами Харумбы Нуфлином. Славные были деньки, славная затея. И искренне жаль, что не пошла она дальше тайных сборов. — Изумительное местечко, а? — молодой человек сидел за деревянным столом напротив, положив свой потрепанный тюрбан на соседний стул. — Я держал для тебя место, старик. Скажешь спасибо? — Спасибо, — механически ответил я, прежде, чем опомнился. И только потом сообразил, что я сейчас — совершенно настоящий. До такой степени, что оторопь берет. Ни единой маски, одно искреннее, оголенное изумление. И шевеление чего-то непонятного пониже грудины. Напряженная пульсация этого самого «чего-то». На краю памяти я все еще понимал, что это и есть азарт. Или нечто очень на него похожее. — Представишься? Мне не нравится, когда обо мне знают больше, чем я произнес вслух, а сам я остаюсь в неведении. — Ты себе представляешь, сколько всего ты говорил вслух, Джуффин? — рассмеялся он и хлопнул себя по колену. С виду — совершенно обычный, каких тысячи, но что-то выгодно отличало его от прочих. Глаза. Прозрачно-серые, чистые глаза, до краев наполненные лукавством и свободой. — Так что, можно сказать, все по-честному. Но раз ты спра-а-ашиваешь… Иллах. Сойдет? — Сойдет, — кивнул я и, сделав несколько шагов, оккупировал предложенное посадочное место. Если спросить меня, почему именно я принял предложение, или почему пришел именно сюда, или почему не приступил к методичному прощупыванию субъекта напротив на предмет дурных — я не отвечу. Можно, конечно, строить предположения, одно другого абсурднее, и каждое будет верным и не верным в равной степени. Потому — лучше не спрашивать. Видимо, этой ночью я бессознательно доверился судьбе, как в ту ночь, когда милейший сэр Кофа выпил не то, что следовало, и отправился в Квартал Свиданий. Или он выпил как раз именно то, что следовало. Это уж как посудить. На этом и сойдемся. — Твоя жизнь, — начал он без предупреждения. — Скука смертная, Чиффа. Должность, удобный кабинет, хорошие парни вокруг тебя, которые знают, как делать свое дело. Ни проступков, ни промахов. Идеальный механизм. Идеальная среда для исполнения функции. Как ты это назовешь, Чиффа? Я задумался. Всего на секунду. Привычка быстро соображать меня не покидала даже в худшие времена. Хотя, если поразмыслить, «худших времен», кроме этих, у меня никогда не было. — Благодать? — получилось не слишком уверенно. И я снова удивился. День удивлений, чтоб его. — Ис-кус-ствен-ность, — проговорил по слогам Иллах и снова рассмеялся. Похоже, нравилось ему это занятие. А я сидел, моргал и ловил себя на мысли, что кого-то этот парень мне напоминает. Не Лойсо ли, часом, Пондохву? — Ты знаком с Истинной магией, Иллах, — зачем-то сообщил я и тут же подобрался, ожидая ответной реакции. Что бы я ни говорил, реакция всегда оставалась информативной. Я же не был намерен упускать из виду этот источник знаний и теперь. — Знаком. Вчера с ней трахался ночь напролет. Я вообще знаком со всякой магией, даже с той, о которой ничего не знаешь ты сам. Не-е-ебо, даже в этом ты себя ограничиваешь! — он извлек откуда-то (а я даже не успел заметить, как он это сделал) свернутые на манер Максовых курительных палочек табачные листья и не без удовольствия закурил. Запах табака показался мне смутно знакомым. С долей ужаса я понимал, что никак не могу сосредоточиться. Происходящее плавало вокруг меня, продолжало случаться и существовать, а я смотрел на все будто из-под воды и не мог собраться, чтобы должным образом поддержать беседу. — Ба! Да ты засыпаешь на ходу! — мужчина поднял брови и выкатил глаза, откровенно фальшиво пародируя изумление. Отчего-то я был уверен, что он прекрасно знает о моих скверных делах в общем и о бессоннице в частности. — Я ведь могу тебе чем-то помочь, верно? Тон у Иллаха был совершенно бесподобный. Я и сам иногда использую его для «особо ненавязчивых намеков», и всегда прокатывает на ура. Поэтому я замешкался. Состояние эдакого интересного ступора, в котором мозг отчаянно старается понять, в чем подвох, и выдать более или менее соответствующую реакцию. В процессе анализа я как-то сообразил, что воспринимаю и запоминаю далеко не все, а число пустых кружек на столе, вкупе с привкусом кислых яблок во рту, недвусмысленно намекали, что часть из них опустошил именно я. И когда только успел? Узкий палец моего собеседника показал куда-то в сторону. Я проследил движение взглядом и напоролся на белое пятно циферблата настенных часов. Ночь была глухая и поздняя. — Пойдем. У тебя теоретически имеется время до рассвета. Мы поднялись из-за стола. Иллах бросил на его горбатую поверхность три короны, что явно было перебором. Я даже хотел заметить, что мусорить неприлично, особенно деньгами, но промолчал. Мы вышли в ночь. Воздух пах морем и пряностями, водорослями и устрицами. Приятный освежающий запах заставлял взбодриться и, кажется, частично протрезветь. Я и мой внезапный знакомец стояли на крыльце трактира без вывески и молчали. Он — думая о чем-то своем, я, вопреки всем ожиданиям — неловко, будто не зная, что в данной ситуации можно сказать. Давненько мне не приходилось находиться в состоянии замешательства, и теперь я не знал, как стоит к этому относиться — с радостью или досадой. — Ну, скажи это, — усмехнулся Иллах и снова закурил. Он делал это часто, скрываясь в густом ароматном дыму. Могло показаться, что он усердно прячется от моих и чьих бы то ни было взглядов, но во мне жила уверенность, что это не так. Просто ему нравилось курить. Много, крепко и со вкусом. — Что сказать? — уточнил я и грешным делом подумал, что мужчина намекает на определенного рода сотрудничество. Чушь! Я же своими глазами видел, что ничего подобного. Он не хотел работать со мной, не хотел ни учиться, ни обучать. Не хотел перехитрить меня или посостязаться. И пока я тупо моргал, пытаясь понять, в чем дело, и сетуя на то, что мозги мои начинали понемногу ржаветь, на лице Иллаха возникала самая довольная и самоуверенная улыбка из всех, что мне доводилось видеть. — Ты сам знаешь. Попроси меня. Ты же хочешь поспать. Хочешь, чтобы я пригласил тебя к себе, — он постарался продемонстрировать разочарование, как это часто делаю я сам на допросах. Мол, «сэ-э-эр, ну, я так не играю! Зачем вы притворяетесь глупее, чем есть?». — Что? — снова переспросил я. Усталость, вурдалаки ее раздери! Она превращала меня в подобие овоща. Я был практически противен сам себе, но и на такие эмоции совершенно не хватало сил. Она прочно поселилась во мне и была куда древнее, чем Кодекс Хрембера, и, тем более, чем несуразная моя бессонница. — Попроси меня, — выдохнул Иллах мне на ухо. Соблазнительно, уверенно, почти по слогам. Нет, он определенно казался мне знакомым. И сам парень, и этот тон. А еще я почему-то подумал, что не могу назвать его мальчиком. Преспокойно применял это слово к могущественным дядям, вроде Шурфа, Макса, Мелифаро, а к этому незнакомцу — не мог. — Тебе что, так сложно? — Пригласи меня к себе, Иллах. Я безумно устал, — ответил я. Так же. Шепотом. Только в словах моих оказалось куда меньше мощи и достоинства. Я слышал не себя, а благовидного дяденьку, стареющего и уставшего. — Хорошо, — он пожал плечами и бодро зашагал по ступеням вниз, куда-то в сторону пляжа. Вот так просто. Просто — «хорошо», и все. А я поплелся за ним. — Лады, — повторил он на новый манер и внезапно остановился. Оглянулся и смерил меня взглядом. — Слушай, ты не мог бы оказать мне одну небольшую услугу? Я с интересом поднял бровь и внутренне напрягся. Словосочетание «небольшая услуга» давно и прочно засело в моей голове как предупреждение об опасности. Но умения оставаться безмятежным мне хватило. — Ударь меня, Джуффин. Кажется, я выспался. Настолько выспался, что, выходя из дома Иллаха, который оказался совершенно незапоминаемым, улыбался. Несмотря на рассеченную губу и, вероятнее всего, рассеченную бровь — улыбался. Даже когда опускался в кресло на рассвете, оглядывал свой кабинет и допивал остывшую камру, я улыбался, как полоумный. Счастливо и во все зубы. Наверное, стоило себя подлатать, наверное, стоило скрыть следы неожиданно бурно прошедшей ночи, но мне не хотелось этого делать. Мне нравилось то, как я выгляжу, и то, что я чувствую. Будто внутри меня стало немного больше свободы и света. Немного больше меня прежнего. — Что с вами, Джуффин? Я поднял взгляд от вчерашней газеты и, к своей немалой бесшабашной радости, обнаружил изумленное лицо сэра Кофы Йоха, моего давнего друга, который задолго до начала нашей дружбы гонялся за мной с бабумом и наручниками. Так и не довелось ему поймать меня в капкан. А я премило загреб его в свои лапы. Никто, кажется, не жаловался. А теперь он стоял и таращился на меня так, будто на голове у меня выросли рога, а прямехонько из центра лба — вишневое дерево. — В каком смысле — что со мной? — я ухмыльнулся и приподнял бровь. Странное удовольствие мне доставляла такая манера поведения. Смутное и узнаваемое одновременно. — С лицом Вашим, — буркнул Кофа, наскоро справляясь с эмоциями, чувствуя, как я медленно и уверенно подцепляю его на крючок. Не нравилось ему играть по моим правилам, когда дело не касалось работы. Мы были слеплены из разного теста. Вот он и чуял, и отшатывался даже от самых невинных и незапланированных уловок. — Подрался, — равнодушно пожал плечами я, перенимая его тон. Кофа кивнул так, будто полностью удовлетворился моим ответом, показательно развернул утреннюю газету и опустился в кресло. До рассвета оставалось не больше четверти часа. — Отпустите меня погулять, Кофа? — с самым невинным видом поинтересовался я. Тот недовольно крякнул и кивнул в сторону двери. Я внимательно посмотрел на мужчину, которого знал не первую сотню лет. Тихо вздохнул, покачал головой и отправился на выход. Этот, без сомнения, достойный человек стал частью всего происходящего, так удручающего меня. Вялотекущей нормы, приводящей меня в апатию и пробуждающей во мне агрессию. Жаль. Очень жаль. Счет дальнейшим ночам безвозвратно утерян. Растворен в запахе пота и скрежете песка на зубах. В точных и слепых ударах, в криках и смехе, в объятьях и непроизвольных слезах. В крови и вязкой слюне. Сначала был я и был Иллах. Потом нас было больше. И еще больше. И еще. Мне приходилось драться с изамонцами и туланцами, шимарскими горцами и бывшими рабами с невольничьих рынков. И с некоторыми коллегами. У нас совершенно внезапно образовалось нечто общее, объединяющее нас узами. Взаимной симпатией и нашим, собственным кодексом. Мы называли себя Бойцовским клубом. Правила были просты и ясны, как небеса над Холоми. Первое правило Бойцовского клуба: не говорить о Бойцовском Клубе. Второе правило Бойцовского клуба: не говорить нигде о Бойцовском клубе! Третье правило Бойцовского клуба: если кто-то вдруг бросает драться, даёт сигнал, что сдаётся — драка заканчивается. Четвёртое правило: драться один на один. Пятое правило: одна драка за раз, парни. Шестое: никаких ботинок, никаких лоохи, никаких скаб. Седьмое правило: драки будут продолжаться столько, сколько нужно. Восьмое, последнее правило: если это ваша первая ночь в Бойцовском клубе — вы должны драться. Правда, исходя из того, как увеличивались наши ряды, первые два правила соблюдались, откровенно говоря, из рук вон плохо. Я иногда задумывался об этом, но так и не смог как следует насторожиться. Иллах, кажется, вообще не обращал внимания на происходящее. Это место целиком и полностью принадлежало ему. Здесь он был как рыба в воде — свободный, сильный, первый. Вожак новообразовавшейся и стремительно растущей стаи. Мы же, все прочие, казались осколками зеркал, наполненных его отражением. Каждый из нас запечатлел его свободу и счастье в себе. Он оказался знатным оратором, этот Иллах. Каждый вечер сбора он начинал с того, что садился на песок, закуривал и читал краткую лекцию о том, как мы нынче живем, и том, как должно жить человеку. Не важно, кто он, не важно, какая ступень магии ему дозволена, не важно, способен ли человек колдовать вообще. Важно иное. Нечто большее, куда более правильное. Система, в которой царило «всеобщее счастье», работала только за счет зависимости от Ордена Семилистника. За счет страха или слепого обожания. Терялось то, что было свойственно и естественно для любого из нас. Свобода. Выбора, действия, восприятия. Я никогда не был поклонником таких вот лекций. Более того, всегда был их ярым противником. Наверное, потому, пусть я и питал уважение к Орденам древности, меня никогда не мучала совесть в связи с тем, что я сам стал причиной краха некоторых из них. А здесь... Все было настолько иначе, что сначала я не мог поверить, затем некоторое время продолжал изумляться, и в конечном итоге просто принял как данность. Признался себе в том, что Иллах говорит о том, о чем молчим все мы. О том, что знаем, но по той или иной причине не решаемся признать. И пусть надежда — глупое чувство, но оно оправдывалось. Всякий раз. Здесь. В бойцовском клубе. — Ты ведь на этом не остановишься? — я не уточнял, не интересовался. Я поднимал тему. Иллах сидел рядом, курил и смотрел на море. Горизонт изгибал свою спину, пенился волнами, принимал ласки ветра. Я набивал трубку и щурился в темноту. Не потому, что зрение подводило меня. Жители Угуланда всегда отменно видели в кромешной тьме. Я размышлял. — Не остановлюсь, — согласился он, откинулся на спину и потянулся за бутылкой «Джубатыкской Пьяни». Не самое лучшее пойло, на мой вкус, но моему компаньону, разумеется, было к лицу. — Ты же видишь, мы растем, развиваемся. Все это — наша с тобой заслуга, Чиффа. Глупо и безответственно бросать все, как есть. Они хотят, чтобы мы показали им путь. — И ты знаешь, что это за путь? — я приподнял бровь. Прежний интерес проснулся во мне. И не только он. Я оживал, я наполнялся силой, я дышал полной грудью. Я являлся на работу, как в прежние времена, когда вздумается, я совершал массу прогулок по Ехо и за его пределами и получал от них немалое удовольствие. Я посещал множество трактиров и знакомился с разными людьми. Выпал из действующего механизма, и сам, как ни странно, ждал продолжения. Кто бы мог поверить, что я могу согласиться на второе место? Наверняка, никто. А я и не соглашался. У нас не было мест. В этой жизни всегда было либо по-моему, либо никак. Но в том-то и дело, что все это было вполне по-моему. — И ты знаешь, — кинул Иллах и улыбнулся, скосив на меня свои светлые хитрющие глаза. — Кто ты есть? — Только зеркалам ведомо. Загадки. Их я любил всегда. Пожалуй, больше, чем что бы то ни было. Даже если проследить всю мою жизнь с момента рождения, пристально разглядеть всякий поступок, становится очевидно, что более всего меня привлекают именно тайны. То, что не ведомо заранее. Смогу ли я справиться с этим парнем? Сбудется ли мой план? А что будет, если смешать и взболтать? И так — всю мою жизнь. Иллах подбросил мне еще одну головоломку, и совсем скоро я стал ловить себя на том, что помимо воли заглядываю в зеркала. Это наталкивало на рифы воспоминаний. О Максе, о том, как тщательно и увлеченно я создавал и учил его. О том, как ломал голову над ошибками и радовался прогрессу. Но все это было не совсем то, что нужно. Или то? Или я в той степени выжил из ума, когда любые факты моей биографии невольно и обманчиво становились частями большой загадки? Я бы с радостью пошел легчайшим путем. Дождался бы момента и погрузился бы в сознание Иллаха, но почему-то случалось так, что часы нашего сна совпадали. Или этот малый не спал вовсе. Оставалось только заглядывать в зеркала. И наблюдать. За тем, как растет наша численность, за тем, как развивается не до конца понятный мне план. За тем, как Иллах говорит и дерется, а с ним и остальные. За тем, как незнакомые, казалось бы, люди здороваются на улицах Ехо и улыбаются друг другу. И за тем, как я улыбаюсь вместе с ними. — Вы уверены, что все в порядке? — сэр Кофа Йох стоял напротив, усердно рассматривая некий зеркальный шар. Он почему-то избегал зрительного контакта. Будто чего-то опасался. Или ему было настолько неприятно? Я чувствовал, что между нами растет пропасть. Я дрейфую на льдине, удаляющейся от материка, он — остается на твердой земле. Со мной — горстка людей. Команда. Идейные товарищи. С ним — весь остальной мир. Я ощущал нечто, напоминавшее горечь утраты. Мне не хотелось прощаться с этим представительным господином, обладателем искрометного чувства юмора, изысканного вкуса и нечеловеческой проницательности. И в то же время сама мысль о том, что он догадается обо всем происходящем, что бы ни происходило на самом деле, казалась мне более чем неприятной, заставляла настораживаться и принимать боевую стойку. — А почему нет? Все действительно в полном порядке. Или что-то вызывает в вашей душе сомнения? — я посмотрел на зеркальный шар в руках Кофы, стараясь уловить нужный угол, чтобы рассмотреть его глаза. Но вместо этого видел только стол и разбросанные по его поверхности документы. — Вызывает, — сухо признался Мастер Слышащий и криво ухмыльнулся. А я не мог отвести взгляда от шара. Не то потому, что тот был зеркальным, не то... Грешные магистры! Какая же все-таки скука. Все эти самопишущие таблички, весь этот официоз, с которым я их подписываю, весь этот... — Кофа! — я вскочил с места, обошел стол, опустил руки на его плечи и встряхнул, заставляя посмотреть мне в глаза. — Вы вообще представляете, что за подарок мне только что сделали? Вы себе это представляете? — Н... нет, — он помотал головой, ошалело глядя в мои глаза. Одно только небо знает, что он мог видеть на самом деле, но неуверенная и в то же время полная надежды улыбка украсила его хмурое лицо. — Ну? Что Вы сейчас видите, Кофа, дорогой мой? — прилив счастья превращал меня в саму непосредственность, настолько откровенную, что я и сам удивлялся. Не говоря уже о коллеге, который впервые в жизни видел меня. Именно меня, а не того, кем мне выгодно было или просто хотелось казаться. — Вы... — неуверенно начал он, облизал губы, улыбнулся еще шире и закончил: — Вы живой. И тут я его ударил. Странно это было — понимать, что все мы снова в одной лодке. И я, и Кофа, и Мелифаро. И Кекки, и даже Нумминорих. Замечательная команда снова объединялась, и я не мог не радоваться от всей своей души, если, разумеется, таковая имелась у меня в наличии. Также я не мог не радоваться своей разгадке. Оставалось только встретиться с Иллахом наедине. Всякий раз, когда меня настигала эта мысль, дрожь пробегала вдоль позвоночника, а скулы сводило от того, что я улыбался. Так широко, что, казалось, еще немного, и кожа не выдержит, разойдется, обнажая мышцы и кости. — Я — это ты, — выпалил я, схватив Иллаха за грудки. Встряхнул и повторил еще раз. — Ты. Это. Я. — Вот видишь, Джуффин, — весело фыркнул Иллах. Или вернее будет называть его Халли? — Ты совсем не дурак. А теперь давай, объясни мне, почему ты так решил? — Потому что я слишком устал, потому что свихнулся, потому что придумал тебя, чтобы найти лазейку из этой трясины, потому что... — Я захлебывался словами, говорил и говорил, а небеса всего Мира смотрели на то, как пальцы мои комкают воздух, как я кричу в пустоту. И смеюсь, и радуюсь, и понемногу осознаю и впускаю новое знание в самого себя. Уже совсем скоро я просто шептал себе под нос. Пальцы разжались, я не смотрел перед собой, потому что смотреть было не на что. Я просто сидел на песке, обратив лицо к свежему ветру с моря, и шептал признания, как мантру. Что я собирался делать после? Свернуть свой проект? Остановиться на полпути? Вернуться к началу, из которого вышел с легкой душой? Нет уж. Ни разу нет. Передо мной стояла новая цель. У меня был новый я. И те, кто смотрел со мной в одну сторону. И глубоко в душе я знал, что те, кто остался за чертой невмешательства, смотрят на меня благосклонно. Что бы кто ни говорил и ни думал о причинах скверного аппетита, бессонницы и, как следствие, помешательства, я всегда считал, что все дело в скуке. А теперь у меня были все основания полагать, что скучать никому не придется. Так начинался новый мир.