Все было не так уж и отвратительно, но это не являлось любовью

«Это не предусмотрел никто». Запись в ежедневнике. Автор: Джар

Он поднял взгляд и замер. «Умирает» — подумал я. Золотая доза — закономерный финал. Я стоял и смотрел на то, как он блевал на себя. Потом изо рта пошла пена, и его начало трясти. Ри не кричал и даже не плакал. Закрыв рот ладонями, он смотрел на то, что происходило с нашим другом. — Валим, — кричу и, схватив его за руку, тащу к выходу из квартиры. Он слабо сопротивляется. Мне приходится взять его на руки, потому что Ри, находясь, видимо, в шоке, просто не в состоянии идти сам. Уже на улице я пытаюсь привести его в чувство, и он оживает через время. — Поздравляю, — говорю. — С чем? — спрашивает и садится на землю, прислонившись лбом к поручню железной лавочки, на которой сижу я. — Сегодня ты познакомился со смертью, — ухмыляюсь и пытаюсь подкурить сигарету. Руки трясутся. Думаете, это из-за того, что пару минут назад на моих глазах умер от передозировки лучший друг, а я ничем не помог? Ни хрена. Мне просто страшно за свою говняную жизнь. А если не умер? А если его все еще там трусит? — Пошел ты, — отвечает Ри, после чего начинает истерически ржать, приговаривая: «Мы сгнием, мы сгнием», — кажется, ему становится легче. «Истинно так» — пронеслось в голове. А действительно, какие добрые дела я совершил, в конце-то концов? Вспомнить бы хоть одно. Спас Ри, например, от родителей, от хорошей жизни? — Ха-ха. И какого же тогда черта я рассчитываю на воздаяние? Думаю, что моя смерть во много раз превзойдет смерть Марка по своей ужасности или говняности, как вам угодно. Вероятный исход: валяться в бреду где-то на помойке. Тело все в язвах, а боль не дает нормально дышать. Ссохшийся, скрюченный — я не буду даже на человека походить. От моих ног и рук останутся только кости, потому что мясо с них давно съедено голодными бешеными собаками, зловонные трупы которых валяются тут, неподалеку. Я бы сам сдох от того количества опиатов, которые находятся в моем жире и моей крови, но сердце, увы, все еще бьется. Я не умер от обескровливания. Я не умер от ломки. Я не умер от всего на свете. Значит, самое страшное еще впереди. Сам. Один. Страшной смертью среди блевотины и еще чего-то отвратительного. — Мы умрем, — продолжает Ри. — Хорошо, хоть вместе. Его уже отпустило. Он больше не смеется. — Я болен, — говорю. — Головой, я знаю, — неуместно шутит. — Ты понял наконец-то. Ири поднимает на меня затуманенный взгляд и протягивает руку. — Помоги встать, — просит он. Я даже не сдвинулся с места. Я надеялся, что он расслышал мое немое «пошел на хуй». Какое-то время он ждал, что я все-таки отреагирую как-то, но потом сам встал и отрусился. Мимо нас проходят люди, должны проходить, точно говорю. Где-то же они есть, по-любому, но я их не замечаю. Это называется: смотреть, но не видеть. Это бесполезная штука, но все никак я не могу избавиться от нее. Повторяю: — Я болен. — Знаю, — говорит. — Ты реш... — Ты тоже болен, — перебиваю. — Чем? — недоумевает Ири. Выдержать паузу или сразу сказать? Или сразу сказать, выдержав паузу? Или заставить его гадать, а потом… — ВИЧ, СПИД, не знаю — невозмутимо продолжаю. Дальше ору: — Ты болен так же, как и я, как и тот парень, чьей иглой я кололся на прошлой неделе. Да они все там, даже Марк! Его, понимаешь, бессмысленно было спасать сегодня, он бы все равно сдох! Я, не спасая, его спас. Вот такая тавтология. И я рассмеялся. Потому что что-то из всего сказанного показалось мне смешным. До боли смешным и остроумным. Сам. Один. Сказочно говняной смертью. А когда начнутся судороги, и боль станет аналогичной той, как если бы меня живьем палили на костре (это, когда чувствуешь запах собственного мяса, если ты в состоянии что-то чувствовать), я буду кричать твое имя. — Надо было тогда не в ногу целить, а в сердце, — буднично сообщил Ири. Спустя мгновение закричал, моментально сорвав голос: — Как же я ненавижу тебя, тварь! Как же ненавижу! Он повторил это раз двадцать, точно, картинно заламывая руки. Где-то тут есть люди. Не удивлюсь, если они обступили нас и сейчас с интересом наблюдают за развернувшейся картиной. Кыш-кыш-кыш. Он истерически орал о том, что надо было, чтобы я в тот день сдох на месте, чтобы без шансов, без вариантов, без надежды на выживание. О мой мальчик! Пожалуйста, продолжай. Как бальзам на душу. Лечи ее! Лечи ее, мой хрустальный ласковый и нежный мальчик, проклинай меня, любимый, проклинай!