Любовь, враги, друзья... Ну и послать бы всех!

— Хочу также представить вам наших новых учителей… — битый час распинается Крылова перед явно скучающей аудиторией. За зимние каникулы, ясное дело, добра для болтовни накопилось с десятикилограммовый мешок, но не малолетним же ублюдкам все самое сладенькое — обойдутся и с девяностых заевшей пластинкой, конвейерной инфой для галочки. Я натягиваю на лицо приторно-очаровательную улыбку, изображая, что прислушиваюсь к ехидным комментариям коллег — дам за тридцать с завышенным ЧСВ, компенсирующим отсутствие личной жизни. Женщины, словно по команде, на мое внимание по цепочке взрываются «легким», «незаметным» хохотом. Как с ними просто скрывать свои истинные эмоции: молчи да почаще обращай на них свое милое ебало, а остальное престарелые хищницы додумают сами… Впрочем, моего многолетнего опыта хватает, чтобы не бояться уличения во лжи или, не дай-то бог, обвинения в неискренности. В своем роде я профессиональный актер. И отъявленная по меркам современного (да и любого демократического) общества сволочь. Я — правая рука Риттера Вульфа, носитель отвратительного имени бога распутства, вина и веселья, нацист, лжец и все то гневное, ненавистное простому люду, что только приходит на ум… И, черт возьми, я просто упиваюсь своей ролью в этой пьесе! — Вадим Юрьевич Уваров — наш новый преподователь физкультуры! — Звонкий, поставленный голос Елены отрывает меня от самолюбования. Я встаю, одернув полы уебищного худлона, достойного учителя физкультуры, и вновь тепло улыбаюсь в свой новый зрительный зал. Судя по аплодисментам, заинтересованным взглядам, шепотку, побежавшему по толпе, я понимаю, что вызвал настоящий резонанс. По крайней мере, среди женской половины (если эту свору недоразвитых шлюх можно назвать женщинами, конечно). Я обвожу библиотеку внимательным взглядом — так, на всякий случай, мало ли, — и неизбежно цепляюсь за темно-рыжую макушку, мелькнувшую на уровне плеч дородных старшеклассников и быстро скрывшуюся за их мощными спинами. Уж не знаю, что меня так заинтересовало: поспешный уход или что-то еще, вроде человеческой слабости — необъяснимой тяги к рыжеволосым девкам… — Ирина Викторовна Антошина будет вести химию у старших классов, — четко, резко, внезапно. Что она, вашу мать, только что сказала? Хоть я и прослушал половину речи, но имя новой, блять, училки химии серной кислотой разъедает слух. Нет, бред. Абсурд! — Не надейтесь, что останетесь в этой четверти без биологии. Еще двое новых учителей прибудут позже. На этом и закончим… — продолжает директор, сменяя тон на стервозно-победный. Народ давно жаждал вырваться на свободу, так что синие кардиганы смешиваются, пока валят во все двери, кружат голову ненужной яркостью, но меня не сбить с толку: я целенаправленно следую за миниатюрной фигуркой, явно надеявшейся затеряться в толпе. Прямо перед выходом она тормозит ладошкой о дверной косяк и, замерев на пару мгновений, оборачивается прямо на меня. Глаза в глаза. Сомнений нет. Это она, Ира, Ира Антошина, долбанная сучка-идиотка. Не думал я, что осмелится сунуть сюда свой лисий носик. Наглая. Я невольно демонстрирую злобный оскал, перерубивший все рассуждения, здравые и не слишком, застеливший глаза красным. Ира обескураженно пялит глаза, затем предельно быстро испаряется за углом. Ох, если бы она действительно обладала удивительной способностью испаряться в воздухе, а после выпадать атмосферными осадками… Все еще можно было бы спасти.

***

Сделав глубокий вдох и по возможности расслабив мышцы, я переступаю порог хорошо знакомой, когда-то любимой элитной школы-пансиона «Логос». Внутри совсем ничего не изменилось. Именно здесь остались все мои воспоминания, как самые лучшие и теплые… так и самые ужасные, отвратительные. Все напоминает о них. О так называемых друзьях. Вот тут, под лестницей, мы коряво нацарапали «Вместе навсегда» гвоздем, коварно выкраденным из мастерской, а вон там, наверху, мы с Полиной впервые поцеловались… Одергиваю себя. Нет, не ностальгировать приехал. Уничтожить Ингрид — вот, где цель, вот, что важно. Воспоминания только отвлекают и вгоняют меня в депрессивное состояние — ничего доброго и светлого в них не осталось (должно быть). Вечер. В окнах так и вовсе — беззвездная ночь. Елена Сергеевна встречает меня сдержанно, до предела официально, важничает. В этом вся она. Она что-то рассказывает, объясняет, не роняя высокомерного лица, но я совсем не слушаю. Не могу. Не хочу. Да и не надо. — Прошу прощения, устал в дороге, можем ли мы обговорить все завтра? Поутру? Елена ретируется, видно, не слишком заинтересованная в немедленном введении меня в курс дела. До комнаты меня провожает уборщица и становится ясно, что изменилось с моего выпуска: администрация стала набирать красивых работников. Нет, это и впрямь удивительно, что столь прекрасная молодая особа работает обычной уборщицей. И обидно. Какой тут карьерный рост? От поломойки к заведующей швабрами? Не знаю, почему я так задумался о судьбе уборщицы, у которой даже имя приятное на вкус, Мария, но мои рассуждения в очередной раз приводят меня в расстройство. Чуть больше оптимизма не повредит, особенно с такой задачкой, как моя… Наспех оглядев новое пристанище, я бросаю чемодан и набитый до отказа рюкзак у кровати; пойду на кухню — набью до отказа живот. Может, встречу кого-нибудь из старых знакомых, вроде Виктора Николаевича, или… Войтевича, может, Павла Петровича… С мыслями о том, кого еще можно повстречать на кухне, я добираюсь до назначенного места.  — А знаете ли вы, милые дамы, что только от моих пирожных вы не потолстеете, а даже, наоборот, похудеете? — заговорщицки говорит парень, по одежде напоминающий повара, перегнувшись через стол к уху Марии, которая, в свою очередь, старательно изображает смущение. Что-то много новых лиц. Надеюсь, хоть Галина Васильевна наша — бессменная. — Володя, тебе надо на телевидении работать, — протягивает Мария, уже не сдерживая звонкого хохота. Справа от нее усаживается Галина Васильевна — мое лицо трогает теплая улыбка, — а слева еще одна незнакомка с длинными блестящими волосами пытается заполнять какие-то бумаги, но не может сосредоточиться из-за внимания обаятельного повара; спиной ко мне тихо сидит девушка с идеально ровной осанкой; ее белые-белые волосы собраны в высокий хвост. Не могу разобрать, кто она, да и вряд ли мы знакомы. — Знаешь, Соколов, а резонно: будешь рекламировать таблетки для похудения, у тебя это явно лучше получится. Булочки-то пригорают, пока ты тут болтаешь! — шутливо ехидничает светловолосая, не отрываясь от своих бумажек. Повар бросается к печам спасать кулинарный шедевр, и в этой суматохе я решаюсь выйти из тени. Галина Васильевна замечает меня первая, моментально меняясь в лице. — Антон? Уваров? — удивленно проговаривает она и медленно поднимается со стула. Делаю шаг вперед с отмашкой, как в армии, где я, по правде, не служил. — Так точно, Галина Васильевна! Прибыл для бессрочной службы, то есть для обучения детей науке биологии! — Театрально рапортую я, и по кухне прокатывает новая волна смеха. Я спешу задушить завхоза в своих объятиях; отмечу, что во мне прибавилось весу, а вот она ни на день не постарела. — Эх, а ты совсем не изменился, — Галина Васильевна треплет меня по волосам, и я снова тот несносный мальчишка, ворующий из подсобки «реактивы» для сомнительных экспериментов. Мы усаживаемся за стол, продолжая глупо, но невероятно радостно улыбаться. — Так, значит, смотри и запоминай: Вера Назарова — наш историк. А это — Володя Соколов — болтун, идиот, но повар от Бога. Ну, с Машей вы уже успели познакомиться… А вот с этой девушкой ты знаком намного дольше… — Галина Васильевна странно вздыхает, я слежу за тем, куда указывает ее взгляд. Радость в момент слетает с лица и убирается из сердца, оставляя вместо себя хладнокровную серьезность. Прямо передо мной — Полина. Мальцева. Что она тут делает? Как тут оказалась? Зачем, зачем, зачем? — Ой, там Денис, наверное, с Сережей балуются, да и поздно уже… Пойду, скажу, чтобы спать ложились… — наспех выдумывает Смирнова и одними бровями демонстрирует всем, что пора убираться. Разумеется, в тайне от меня, как ей кажется… — Володь, и вправду поздно. Пойдем спать, — Мария схватывает налету, утаскивает повара за рукав от его драгоценных булочек. — Ладно, Машунь, идем, вставать рано. А им уже ничем не поможешь… — Это он про хлебобулочные или про нас, интересно? Во всем вижу подтекст. Особенно в изумленном взгляде Мальцевой. — Ну, я тогда тоже пойду. Спокойной ночи, — Вера собирает свои документы, маркеры, ручки и предпочитает оставить нас совсем одних. Плохая идея, сдается мне. Лучше бы кто-то остался. Ну останьтесь, прошу! — И вам того же, — в пол голоса мямлю я, мысленно разражаясь криком. Негодованием: на свой ступор, на Полину, чертову предательницу, на проклятую судьбу. — Ну, привет… — еле как выдавливаю из себя, чтобы сдержать гнев. — Что ты тут делаешь? — проигнорировав приветствие, довольно резко спрашивает она. И как на это реагировать? Я и так на грани. — Я же сказал, деток учить буду, а ты? — Тоже. Только мы оба знаем, что это полуправда, — Мальцева отводит взгляд. Правильно. Не могу видеть ее глаза: глаза женщины, убившей самого любимого моего человека. — Ну да, предательнице явно нужно что-то важное для Ингрид, — я хочу задеть ее за живое. Видимо, получается. К глазам девушки подступают слезы, и мне ничуть не жаль. Пусть помучается, поплачет, я-то свое уже выплакал. — Антон, ты ничего не знаешь… — кажется, она еле сдерживается, чтобы не разрыдаться. — Прекрати водить меня за нос! Я все знаю. Ты предала меня, нас всех, ты и он… Из-за вас умерла Лера! — Стакан, стоявший на столе, летит на пол. Наверное, я скинул его в порыве. Все равно. Его осколки со звоном разлетаются по кафельному полу. Плевать. Полина обхватила руками голову, содрогаясь от плача. Да вообще похер. Я встаю и направляюсь к выходу. В самый последний момент до меня доносится едва различимое «прости меня». Я убираюсь вон.

***

Я иду, постоянно оглядываясь, по темному коридору родного «Логоса», одинокая и безукоризненно тихая. Не могу выбросить из мыслей Вадима. Что же он тут делает? И что будет дальше? Главное не оставаться с ним наедине, потому что с годами люди становятся только хуже… Вновь оглядываюсь, как перепуганный дальними шорохами звереныш… И врезаюсь в кого-то. — Поаккуратнее нельзя? — насмешливый, дьявольски знакомый голос. Провались пропадом день, когда я решилась вернуться в эту глушь. — Не заметила… — я пытаюсь пройти мимо, сделав вид, что не узнаю его. Не выходит. Уваров преграждает мне путь рукой и «тактично» возвращает меня назад. Я, тяжело вздохнув, поднимаю взгляд в его покрытые мглой глаза. Все тот же металлический взгляд, приводящий в ужас. Чего он на этот раз хочет от меня? — А что не здороваешься? Не культурно как-то, Ириш, — произносит он и перекрывает мне выход своим телом. Вжимает в стену. Я и рада сжаться, а лучше слиться с этой стеной. — Не узнала. Отпусти! — Видимо, я так грозно рычу, что Вадим в ответ искренне хохочет. Я и забыла, какая он сволочь. — Нет уж, сначала расскажешь, каким ветром тебя к нам занесло. И, поверь, банальное: «Я училкой работать буду» не принимается! — кажется, он серьезен и зол. Да, это страшное и опасное состояние. Солгу — будет плохо, скажу правду — не лучше. Что же выбрать? — Ну же, я жду ответа, — еще больше вколачивает в стену. И с этим человеком я дружила целых одиннадцать лет! Я была слепой и не замечала того, какой он на самом деле. Похоже, теперь расплачиваюсь за свою тупость. — Я… Приехала, чтобы… Уничтожить всех вас, — неожиданно выпаливаю я. Дура! Дура! Дура! — Смелое заявление. Как думаешь, сколько секунд мне понадобится, чтобы убить тебя? — шепчет мне на ухо. Горячее дыхание обжигает мою шею. Утешаю себя мыслью, что сколько бы секунд это не заняло, он все равно не решится просто убить меня. — Оставь меня, урод, — охрипло, ошалело. Воспоминания прорываются в сознание. Я стою посреди леса. Темно, тихо. Жутко. Напротив стоит Вадим. Он наставляет на меня пистолет. Я в ужасе кидаюсь назад, но, не удержавшись на ногах, падаю и с силой ударяюсь о заледеневшую землю. Он подходит ближе. Теперь мне прямо в лоб смотрит дуло. В глазах темнеет, это конец, ничего не повернешь назад. — Не надо, Вадим, пожалуйста… — единственное, что могу вымолвить я. Как же я сожалею, что узнала про Ингрид, что узнала про него… Я хочу вернуться назад, в прошлое… В беззаботное и спокойное прошлое… — Я бы оставил тебя в живых, если бы ты не лезла ни в свои дела! — грозным голосом произносит Уваров и резко подымает меня на ноги. — Я не буду. Я ничего не знаю, ничего. Я сделаю все, что хочешь, если поверишь мне… Картинка исчезает, остается лишь чудовищный страх. Что мне делать? Что? — Какая же ты все-таки конченная, Ирочка, — вздыхает он. Подымает мою голову за подбородок — отвожу взгляд. — Я не стану тебя убивать. Лучшее наказание для тебя — я. — Он лезет ко мне с похабными поцелуями, что по самые гланды, быстро пробирается языком сквозь мои плотно стиснутые зубы. Не хочу, чтобы этот кошмар повторялся, но разве есть другие варианты? Вадим толкает дверь в свою комнату — как удачно я прогулялась — и толкает меня туда; не сопротивляюсь, не отвечаю взаимностью. Злить его нельзя, нет, ни в коем случае. Это приведет к диким последствиям! — Что я тебе сделала? За что ты так со мной? — сквозь слезы вопрошаю я. Он будто не слышит моих слов, идет вперед, пока я не падаю на кровать, попутно стягивает с меня трудно поддающееся платье. Накрывает собой. Целует шею, жестко покусывая ее. Движения грубые, причиняют невероятную боль, как физическую, так и моральную. Уваров переворачивает меня на живот и раздвигает ягодицы. Слышу, как расстегиваются брюки. Резко входит, словно разрывая все изнутри. Толкает до упора. Больно… Очень больно… Быстро двигается, руками обхватывает мою грудь, с силой сжимает соски. С моих губ срывается громкий крик. За что? Что я ему сделала?