Белила не сделают милой

Как она могла допустить такое? Все было слишком предсказуемо. С первого дня Рита возненавидела Карима всей душой. Это была главная ее ошибка. Почему, спросите вы? Почему, спросит Карим? А Рита не ответит. Но ответ очевиден: нельзя вкладывать в ненависть душу. Когда ты лелеешь чувство под сердцем, когда ты даришь ему свое внимание, когда ты сливаешься с чувством — в твоем сердце оно может принять абсолютно любой образ. Так опасно пускать внутрь, в себя, какое-либо чувство, даже крохотную, совсем неважную неприязнь. Она разрастется, разгорится, охватит душу… и, в итоге, что? Да ничего хорошего. Ненависть в итоге. А за ненавистью что? Здесь либо начинается конец, либо обрывается начало. Конец чему? Конец ненависти. Начало чего? Начало любви. Весьма запутанная конструкция, но, Рита так думала, она была верной. Ведь ее это коснулось не меньше, чем Клода Фролло, или другого человека, который слишком много отдал ненависти. Слишком много — это, разумеется, все свое сердце, всю свою душу. Это проклятущее чувство могло ухватиться за что угодно, протяни ему краешек, а тут распростерли объятия — оно давай пожирать! Рита совершила большую ошибку. Поняла она эта накануне, вечером. Звезд на небе почти не было. Не было мириад, которые охватывали небо, словно сеть, не было пролитого клея с блестками — млечного пути. Была только одна единственная жирная белая точка луны. Эта точка была словно в истерике поставлена кем-то посреди черного холста. Такая экспрессивная, решительная и жестокая. Одна-единственная, жемчужно-белая точка. Ее даже не касались пробегавшие мимоходом облака — словно боялись. И правильно. Луна эта должна видеть все. Итак, луна сурово глядела вниз. Единственным источником света на побережье служил маяк. Среди серых и черных камней, на которые наваливались волны, стоял высокий белый маяк. Он располагался среди свиты из белых домиков, которые были совсем невысокими и толпились вокруг маяка, словно вокруг какого-то алтаря. Маяк направлял корабли, а они молча восторгались там, внизу. Море подхватило лунный свет и раскачало его белой дорожкой. Одинокой, недлинной лунной дорожкой, которая одна светилась среди чернильных волн. Рита — молодая еврейка с пылким испанским нравом (и, что странно, внешностью походящая на испанку), — стояла на отвесной скале, глядя на море. Ее мучило чувство, что с нее не спускают глаз. Она периодически нервно оглядывалась, чтобы убедиться, что абсолютно точно одна, и каждый раз ловила себя на мысли, что ее мозг поедает паранойя. Странная паранойя, абсолютно странная — Рита ждала, чтобы на нее смотрели. Она оборачивалась, скорее, чтобы подкрепить свое разочарование: она в полном одиночестве, среди скал, ночью. Стоит без одежды. Ее волосы, которые она, по обыкновению, собирает в густой пучок внизу, сейчас рассыпались по белой спине. В кромешной темноте ее кожа казалась прозрачной, настолько прозрачной, что могла вот-вот засветиться. А черные прямые волосы и вовсе делали ее похожей на призрак. Несчастный призрак, призрак утопленницы, коя кинулась со скал, головой вниз. Но Рита не хотела этого. Это происходила глубоко внутри, где-то в ее груди, там, где она могла все. В реальности же броситься от терзаний любовных в воду она не могла. Ее ноги ощущали холод камня, и холод этот заставлял конечности трястись. Девушка хотела войти в воду, но, как только новая агрессивная волна налетала на камень, а заодно охватывало и ее стопы, желание пропадало. Воды моря были удивительно холодными для лета. Рита сделала неуверенный шаг вперед, и очередная волна ударилась о ноги. Ночь была прохладной, но девушка вовсе не замерзла. Резко обернувшись через плечо, она была почти уверена, что застукает сейчас кого-то позади себя. Но никого не было. Девушка повернулась на сто восемьдесят градусов, став спиной к морю. От ее шагов сухой камень покрылся мокрыми пятнами. Никого. Она медленно удалялась от воды, пытаясь рассмотреть среди силуэтов камней еще один силуэт — человеческий. Но не могла. Она не могла видеть того, чего не было. Поймав себя на этой мысли, Рита опустилась на корточки, подобрав платье и нижнее белье. Она была почти уверена, что могла бы сейчас застать врасплох Карима, который подсматривал за ней. Но его здесь не было — она была один на один с морем и луной. Море трогало ее босые ноги, а луна пялилась. Но это ее не смущало и не расстраивало. Накинув платье, девушка зашлепала к домику, в котором они остановились. Нижнее белье держала в руке. В доме, в холле, горел камин. Его или забыли потушить, или развели огонь недавно. Никого не было, поэтому Рита села на ковер, обняв колени, и согревала продрогшие ноги. Странное чувство сверлило ее изнутри, когда она смотрела на огонь. Казалось, иногда она могла даже уловить в подвижном пламени фигуру. Длинную, стройную фигуру, в которой она видела… Какая, впрочем, разница? Что нам дело до ее больных фантазий, верно? Куда интереснее, кого она увидела спустя десять минут, когда входная дверь вдруг негромко закрылась. Рита, вздрогнув, повернула голову — и увидела стоящего в проходе в холл Карима. Еврейка испытала негодование и смятение, когда поняла, что Карим ее видел тогда. Видел, как она стояла голая спиной к нему. Видел, как она повернулась. Как она присела, чтобы забрать вещи. Она понимала, что темнота служила ей неплохой ширмой, но темнота была не плотной — сквозь нее все равно было видно. Карим, кажется, тоже уловил, что его раскрыли, потому как его темное лицо побледнело до бежевого. Рита поднялась с пола. Ее сердце билось с такой бешенной скоростью, что, казалось, не выдержит больше и вот-вот остановится. Девушка твердо подошла к Кариму, хотя все ее существо бесновалось и противилось. Она встала напротив, глядя, как в его черных глазах отражаются блики огня. Она чувствовала дрожь, которая словно заменила собой кровь и текла по венам. — Ты все видел?! — произнесла она шепотом, но с таким напором, как если бы она кричала. Карим открыл рот, чтобы ответить, но не смог. Он белел на глазах. Страшнее позора он не представлял. — Как ты мог? Зачем оно тебе?! — Рита не могла кричать. Зато взгляд кричал вместо нее. Она встала на носочки, чтобы достать до уровня глаз Карима, но все равно была ниже. Рита не хотела этого говорить. В ее голове были абсолютно другие слова. «Почему ты не подошел ко мне тогда? Я ведь была беззащитна. Я тебя так ждала…» — Я даже вообразить себе не могу, каким надо быть низким человеком, чтобы так… с девушкой… Карим уже был похож на полумертвого. Он раскачивался взад-вперед, был абсолютно белым. Рита даже испугалась, но язык ее уже не слушал: — Ты смотрел! Много видел? Все, я права? Как низко… Карим передернул плечами. — Я нэ видел ничего... — произнес он с акцентом еще более ужасным, чем обычно. Рита тряслась от ярости. — А ты язык не перепутал, а? Выражайся по-английски! Не видел — значит, видел-таки? Да? Рита именно в этот момент поняла, как ошибалась. Карим не ее боялся. Он боялся сам себя. Он был зол, он был внутри своего собственного мира. Он отвечал тихо не из страха — он не находил слов, которые бы передали, как он не хочет делать того, что делает. А делает он много странных вещей: хватает Риту за бедра так, что она теряет равновесие и падает на него. Заключая девушку в губительно-удушливые объятия, волочит ее к креслу, где опрокидывает и вжимает до такой степени, что из ее горла вырывается писк. Карим сдавливает ее запястья, подняв руки над головой, и шепчет, наклонившись, так горячо и страшно: — Ты знала, что я там. Ты все знала и думала совратить меня, да? А мне плевать. На тебя. Ты мне неинтересна. Он говорил удивительно твердо. Практически без акцента. Голос менялся только на шипящих, которые он выговаривал с трудом. Тазом вдавливал низ живота Риты внутрь, в кресло, а губы бормотали на ухо. Рита не чувствовала собственного сердца. Оно настолько сжалось, что, казалось, и билось тихо, стараясь ничем себя не выдавать. Оно было почти беззвучным. Эхом отдавалась только кровь в ушах. Но слова Карима звучали отчетливо, она не пропустил ни одного. — Ты думаешь, так легко меня развести на секс? Постояла десять минут с голой задницей, прошлась от маяка до скалы и обратно, и все? Ты знаешь: я ненавижу евреев. Всех. Каждого. Всех до единого. И тебя ненавижу. Рита поняла, что очнулась, когда тело Карима больше не вдавливало ее в кресло, и когда в холле стало холодно. Она упала в обморок. Не выдержав такого шока, она просто отключилась. Так позорно. Девушка огляделась: холл был пуст и темен. Камин потух, дров в него никто так и не закинул. Сквозь окно позади кресла проникал, даже не стыдясь своей откровенности, лунный свет. Рита шевельнула пальцами. И тут же разразилась плачем. Она подтянула колени к груди и, уткнувшись лицом в них, неистово зарыдала. Слезы текли и текли, обливая ткань платья, но ни одного звука Рита не издала. Она хотела кричать. Орать так, чтобы сорвала горло. Чтобы каждый услышал, как ей плохо. Но она не могла. Она чувствовала себя самым мерзким, развратным, постыдным человеком на Земле. Она никогда не признается себе в том, что хотела Карима тогда. Хотела ощутить его внутри себя, ощутить его жгучие руки на своей талии, почувствовать, какие у него губы — выглядят такими сочными и мягкими. Хотела узнать, как от него пахнет. Почему-то всегда казалось, что специями. Она рыдала, даже не думая о том, что на нее сейчас смотрит луна. Что ее сейчас разглядывают картины на стенах. Она стыдилась только своей ужасной, по-девичьи тупой ошибки... А второго чулка она потом так и не нашла. Ни на берегу, ни в доме. Наверное, потеряла.