Jealousy.

Обычно Сокджин ни в чем и никогда не отказывает Юнги. Никогда и ни за что не дает эмоциям взять верх. И на это нежное, умоляющее: «Джин-хен, ну пожалуйста», — всегда по-матерински прижимает к себе, гладя мягкие светлые волосы. Обычно светлые… Ведь Мин так часто красится. Всегда мягко целует в лоб, оставляя влажный ненавязчивый след теплого прикосновения губ, горячего поцелуя, лучезарно улыбаясь и отдавая эту улыбку младшему, разделяя с ним все свои радостные моменты, мысли, воспоминания. Обычно Джин никогда не кричит, не повышает голос, не позволяет себе обижать младшего. Разве что когда зовет к ужину, после десятой попытки докричаться до игнорирующего все и вся Мина падая в любимый стул с высокой спинкой. На стул, который сам Юнги никогда не решится занять. Потому, что младший никогда не делает ничего, не спросив у хена. И иногда Мину кажется, что это не он должен стонать редкими ночами в подушку, потому что Ким не разрешает открыто и слишком громко кричать, а совсем наоборот. И этот факт даже заставляет задуматься иногда: «И почему же все-таки так?» — но мысли всегда сразу же уходят. Уходят далеко-далеко, вытесняются невероятным теплом где-то левее в груди, когда широкие ладони старшего крепко прижимают, оказываясь как-то слишком внезапно на талии, когда горячие пухлые губы касаются затылка, заставляя вздрогнуть от теплого дыхания. И это чувство. Теплота, уют, какое-то странное внутреннее счастье, перехватывающее и так прерывистое дыхание. Оно всегда заставляет Юнги улыбнуться. И даже когда Мин, недовольный, до жути разозленный чем-то, ходит из комнаты в комнату, ругаясь, проклиная всех и вся, Джин обычно невесомо подходит сзади. И лишь один поцелуй, казалось бы, маленький, легкий, ни к чему не обязывающий поцелуй заставляет забыть об окружающей серости. Просто расслабиться и пустить старшего в свой теплый мирок, который никому и никогда больше не покажут. А еще, обычно Джин не читает нотаций и не играет истеричку. А Юнги нравится это. Очень-очень нравится. Нравится такой Джин. Что-то вроде: «Юнги, ты, конечно, мой и все такое, но делай, что хочешь. Я переживу», — а ведь Мин знает, что не переживет. Знает, что этот широкоплечий парень с ужасно красивыми пальцами, пухлыми губами и глубокими глазами никогда не отпустит. Наверное, никогда не отпустит. Ну, а Шуга точно знает, что никогда не сможет уйти. Просто не сможет больше без теплого «сладких снов, Сахарок» или «убери от меня свои ледяные руки… у тебя что, своей подушки нет?». Не сможет. Просто уверен, что парные зубные щетки — розовая и голубая (естественно, розовая для Юнги, чтобы помнил, что его роль в отношениях далека от главной), теплая шапка и шарф, подаренные на день всех влюбленных — все это просто потеряет смысл. Потеряет так же, как и сам Мин. Просто блондин, от которого пахнет паленым сахаром, и брюнет с вечным запахом мятной жвачки, перебивающей резкий дым недешевых сигарет, запах которых совсем не оправдывает ценник, любят друг друга, молча, без слов. Любят редкими темными ночами, когда Шуга стыдливо прячет взгляд, аккуратно, боясь упасть, ложась под бок старшего, упираясь узкими бедрами в широкую спину. Когда Джин резко кусает его губы, а после долго извиняется за то, что был недостаточно нежен. Когда, в конце концов, резкий контраст холодной тумбы и горячей груди Сокджина заставляет прогибаться так, что тарелка с теплым ужином летит на пол. А брюнет потом долго ругается, убирая осколки и запрещая младшему прикасаться, чтобы не порезался. Но так бывает не всегда. Ведь Джин не позволяет слишком часто касаться себя. Только если сам разрешит, а в остальных же случаях просто одарит странным взглядом, после которого уже пропадет желание даже улыбаться. Но этот факт, маленькая, незначительная прихоть старшего заводит. Раздражает. Убивает изнутри, заставляя ночами тихо, чтобы только никто не слышал, стонать имя любимого, опираясь рукой на холодный кафель ванной. Но сегодня?.. Сегодня все почему-то идет совсем не так.

***

Юнги торопился, нервно сглатывал, пытался догладить рубашку, а вернее, пытался догладить сам. Но ведь обычно это делает заботливый Джин, даже не позволяющий подходить к утюгу, с предлогом о том, что можно случайно обжечься. Юнги нервничал, потому что так надо, потому что так и должно быть. Ведь встреча с другом детства — не просто пустая прогулка по парку. Это почти возвращение в прошлое. Попытка вновь вспомнить себя, найти, прогуляться по давно забытым старым аллеям памяти, вспомнить то, что уже давно забылось. Забылось, возможно, навсегда. — Я пятый раз уже зову, Юнги, — нервно отозвался Ким, заглядывая через коридор в их комнату и вновь ставя тарелку с завтраком в микроволновку. Это Мин понял по характерному писку кнопок. — Иди завтракать. И так вроде каждое утро, разве что рубашка уже поглажена заботливыми руками старшего, но сегодня брюнет особенно злится. Это младший понимает по звуку удара железа о железо — характерному такому звуку ложки, летящей в раковину. И Юнги злится тоже, понимая, что помогать ему не будут, хотя обычно бегут по первому зову. Не может прогладить рукав, потому что просто не умеет и никогда не умел, никогда не учился просто, ведь заботливый хен всегда делал все за него. — Джин-хен? — Шуга пытается быть спокойным, пытается не повысить голос, пытается не кинуть этот гребаный, надоевший за последние пятнадцать минут, утюг в стену. Чтобы только Ким, как и всегда, забыл про еду, заботливо подошел сзади и положил свою горячую ладонь поверх руки Мина, помогая погладить нужную вещь. Но брюнет не идет. Не хочет помочь. Будто не слышит, вновь кидая что-то в раковину. Наверняка, сегодняшний завтрак вместе с тарелкой, ибо микроволновка предательски пищала пару тройку секунд назад. — Джин-хен, ну помоги, пожалуйста. Я не могу. У меня не получается, не выходит. — Тебе надо? Вот и гладь сам! — тут же эхом отдается совсем близко, так, что блондин просто не понимает, когда Джин оказывается рядом, и темно-синяя рубашка с гладильной доски летит прямо в лицо Мина. Джин никогда не отличался неумением попадать в цель. И сейчас также не ударил в грязь лицом. — Катись давай уже быстрее. Я слишком устал от тебя. Резко замолчав, даже перестав дышать, кажется, на несколько мгновений, Мин тихо замер на месте, чувствуя, как рубашка медленно сползла на пол, он остался так близко, что при желание может протянуть руку, коснувшись щеки старшего. Но эти слова… неужели, Джин ревнует? — Джин-хен? — когда-то брюнет сам просил называть его так, а Юнги с тех пор послушно исполняет просьбу. Но сейчас, обида незримо сковала горло, обрывая «хен» где-то на середине. Нет-нет, ведь Ким же не со зла. Просто расстроен. Просто совсем не понимает своих чувств. А Юнги обидно… обидно до слез и комка истерики в горле, до боли в согнутых костяшках пальцев. До ужаса больно и обидно слышать такие слова. — Ты ревнуешь, Джин-хен? А Сокджин уже открыл большой шкаф с их общими вещами, выкидывая оттуда все принадлежащее младшему. Футболка, брюки, любимые джинсы… и теплый свитер, который был на блондине еще в день их знакомства. Его он почему-то не кидает, а аккуратно кладет в общую кучу, ненадолго задерживая взгляд, будто бережно убирает воспоминание о нем в особую коробочку памяти. Все остальное же выкидывает без жалости. Будто уже очень давно хотел сделать это. Просто взять и выкинуть все, что связано с Шугой из своей жизни. И его тоже, вместе с багажом любви и воспоминаний. — Нет, я не ревную. Чего бы мне ревновать? — Джин, однако, быстро смотрит на Юнги, словно оценивая насколько скоро его, возьмут под крыло, гладя по высветленной головке. — Ты же всего лишь гей, Юнги. Всего лишь гей, который идет на встречу со своей первой любовью. К кому же мне ревновать? Может быть, к этой дурацкой рубашке? — а ведь раньше она ему нравилось. Даже не так, он же и купил ее в подарок Мину на день рождения. — Или к утюгу? Мм? Так вот. Вещи свои собирай и вали на все четыре, как говорится. — А ты не гей, разве? — Юнги всегда задевало это «ты гей», особенно из уст хена, поэтому на основной смысл он даже не обратил внимания. Но это фраза… она не просто задевала. Хотелоcь зареветь, вжаться в стену и плакать, долго-долго, чтобы никто не видел. Ведь если он позволяет быть сверху, это еще не значит, что только он гей. Что это вообще за слова такие? Разве Джин, его любимый широкоплечий брюнет, старающийся в таких ситуациях обнять и успокоить, а не кричать и доводить до слез, не любит его? А разве он хоть раз признавался младшему в любви? Становится еще обиднее, когда Джин брезгливо одергивает руки от любимой рубашки Мина, специально, будто пытаясь намеренно показать, что парню еще со вчерашнего вчера не место в его жизни. Ему вообще все равно. — Я — нет, — брюнет достал из кармана домашних шорт сигареты. Те самые, которые Шуга просто терпеть не может. Терпеть не может этот ужасный запах, дым, вечный пепел по всем комнатам. — Я нормальный, Мин Юнги. А вот ты ведешь себя, как легкодоступная проститутка. Все. Забирай свои вещи и вали. Надоело! Блондин с шумом сглотнул, чувствуя дрожь во всем теле. Ким, кажется, впервые повышал на него голос. Но даже сейчас, такой холодный, спокойный крик. Это пугает. Шуга впадает в панику. Ему страшно, что Сокджин просто уйдет. Не будет этого теплого ужина в семь пятнадцать каждый вечер. Никто не будет пихать в него хотя бы ложку еды за день. Не будет синяков на ключицах и засосов на шее, чуть выше. Ничего этого. И если не уйдет Мин, брюнет сам соберет вещи и бросит. Бросит навсегда. А все просто потому, что Шуга всегда честен со своим хеном, лишь старается говорить правду, то, чем хочется поделиться. Просто ему ведь нечего скрывать, и он хочет, чтобы Джин знал все, раз уж они так близки. Просто вчера вечером Юнги рассказал Сокджину, что тот самый его друг был тем человеком, из-за которого он и понял, что гей. Да, брюнет прав, тот, с кем через час назначена встреча, был его первой любовью. Но ведь это было так давно… а сейчас, сейчас Мин без памяти любит Джина. И чувство пустоты внутри хочется заполнить объятиями. Подойти сзади, прижать к себе, наконец, поцеловать и доказать этим, что никогда не променяет своего хена на кого-то еще. — Но, Джин-хен… — снова повторяя, Шуга делает неуверенный шаг вперед, разглядывая чуть подрагивающую спину старшего. Джин смеется? Что? — Ты ведь шутишь, да? Глупые шутки… Сминая пачку в руках, Сокджин нервно выкуривает уже вторую сигарету, выпуская клубы дыма и чувствуя, как решимость медленно улетучивается. Еще тлеющий бычок отправляется в открытое окно, вслед за первым. — Ты никуда не пойдешь, ясно?! — парень обернулся с легкой ухмылкой, будто этого и ожидал. Будто специально злился, специально играл, чтобы увидеть растерянное личико и дрожащие губы младшего. Нерешительный кивок… Юнги соглашается. — Иди сюда…

***

Юнги морщится, когда клубы сигаретного дыма заставляют закашляться, когда Джин тяжело выдыхает в его губы, прижимая спиной к холодной раме запотевшего окна. Мин просто не понимает, но и отстраняться не хочет. Почему хен целует его? Почему рвет пуговицы на домашней длинной рубашке? Почему кусает и оттягивает нижнюю губу, всем телом наваливаясь на подоконник. — Я могу остаться, Джинни… — Тихо выдыхает младший, когда парень отстраняется, кусает бледную кожу, проводя языком по выпирающим косточкам. Хен часто резок, молчалив и долог в своих прелюдиях. И к этому Шуга совсем не может привыкнуть. Из-за этого крышу часто сносит раньше, чем нужно. — Джин-хен, пожалуйста… Юнги медленно выгибается, прогибается в пояснице и открывает шею, боязно смотря куда-то в потолок. На подоконнике неудобно. Совсем. Он холодный, твердый. А Юнги привык к кровати. К мягкой и теплой кровати, но Джин так редко, чуть ли не впервые, «предлагает» что-то кроме нее, поэтому Шуга не решается говорить что-то против. Узкие бедра младшего, чувствуя холодный пластик, уже нереально нагрели его. Да и Мин уже сам не замечает, как ерзает на слишком ровной поверхности, каждую секунду, долю секунды, торопя старшего словами и мимолетными прикосновениями. Но брюнет, как и всегда, не собирается торопиться. Он аккуратно и нереально медленно проводит языком через всю грудь Юнги, оставляя влажную дорожку. — Ну... Джинни… — на тяжелом выдохе Шуга снова выгибается, цепляется за холодные запястья старшего, словно за спасательный круг, ощущая как щелкнула шея. Он чувствует сейчас любое прикосновение, любое изменение в движениях, мимики, а от влажных следов, от языка Джина, все тело то напрягается, то снова расслабляется, разбегаясь холодными мурашками. Он привык, знает все повадки парня, предугадывает его следующие шаги. Но дыхание все равно перехватывает, когда холодные пальцы Джина накрывают бедра, чуть сжимая, надеясь оставить бордовые следы синяков на сахарной коже Юнги. Джин знает, что Мин любит это, любит, когда остаются отпечатки губ или рук, когда парень доказывает, что он только его. Что все синяки, засосы и укусы на теле от него… не зря. Запах… Юнги всегда нравится все, что делает брюнет. С ним всегда как в первый раз. Не нравится только давиться клубами дыма, но и ужасная надоевшая уже мятная жвачка тоже раздражает. Поэтому, уж лучше так. Когда Юнги возбужден, он тянет в рот все без исключения. Облизывает пересохшие потрескавшиеся губы или кусает плечи старшего, чтобы не стонать сильно, просить, ведь Джин не любит торопиться. И даже сейчас, после ссоры, демонстрации ревности, Джин не торопится, а Юнги… он почти захлебывается собственным желанием. Тянет к горящим губам холодные длинные пальцы парня, облизывая и посасывая их. Но брюнет лишь довольно ухмыляется, чувствуя, как тело младшего горит от нетерпения и обводит языком возбужденный сосочек Юнги, ощущая, как его пальцы сильнее прикусывают, вновь боязливо выпуская. — Джинни… мм, — Мин тихо стонет, зная, что рано или поздно его стоны смогут завести брюнета, зная, что Джин не станет его мучить. А Джин знает, что Юнги любит его поцелуи, любит жадные прикосновения холодных рук, поэтому и сам сдерживается, заставляя свои чувства отступить назад, заботясь только о желаниях младшего. — Я люблю тебя… Теперь уже у Сокджина напрочь сносит голову от этих слов. Сам он никогда не говорит такое Шуге, но тоже любит, больше всего на свете. Любит его сладкие губы, тонкие запястья, хриплый голос и привычку ходить дома в одной только длинной рубашке, которую как бы случайно вытаскивает из шкафа Кима. Любит, когда Юнги, как сейчас, щурит и так узкие глаза, нетерпеливо разводя ноги и намекая, что пора бы поторопиться. И это «я люблю тебя» заставляет, наконец, почувствовать легкое ненавязчивое, перерастающее в нечто большее, чувство внизу живота. Не стоны, не просьбы, а именно слова. Быстро запуская руки под не до конца еще расстегнутую рубашку и чувствуя нетерпеливую дрожь теперь уже в собственных руках, Джин мягко отодвигает полоску боксеров Юнги, чуть сжимая ткань и наслаждаясь улыбкой младшего. Ему не составляет труда стянуть парня с широкого подоконника и развернуть к себе спиной, ведь Мин и сам уже давно желает этого, уже давно впивается ногтями в собственные ладони, тяжело глотает стоны, забывая о том, что еще несколько минут назад ему говорили собирать свои вещи и уходить в любое из четырех направлений. Контраст холодного стекла и горячих поцелуев в шею снова заставляет тело покрыться мурашками, вновь заставляет вздрогнуть и только сильнее сжать в руках подоконник, дожидаясь, пока Джин, наконец, стянет ненужную, мешаю часть одежды. И Ким теперь уже не заставляет ждать, уже не мучает ни Мина, ни себя, облизывая не без того мокрые пальцы. Просто нет сил отстраняться и идти за смазкой, привычно хранящейся в верхнем ящике прикроватной тумбы со стороны брюнета. Джин просто очень надеется, что любимый простит эту его небольшую оплошность.

***

Сокджин растягивает быстро, торопится, потому что стоны Юнги, разливающиеся по всей комнате, квартире, парню даже кажется, что прохожие на улице слышат, как иногда вскрикивает младший, заставляют вздрагивать от собственных мыслей и желаний. Вводит сначала один палец на одну фалангу, а потом добавляет и второй, целуя горячую кожу за ушком Мина, иногда срываясь и прикусывая мочку. Юнги, наконец-то, тяжко выдыхает, сам двигаясь навстречу пальцам и давясь слюной, потому что просто не успевает сглатывать в то время, когда перехватывает дыхание. Узкие глаза донсена расширяются, также как и зрачки, когда Сокджин медленно шевелит пальцами, находя нужный комок нервов, и это заставляет вновь громко простонать, закашляться, не боясь выражать эмоций. Джин снова шевелит пальцами, грубо закусывая бледную кожу, понимая, что еще пара секунд таких стонов, и он кончит, не успев даже что-то сделать. Вытаскивая пальцы, и быстро стягивая с себя домашние шорты, которые откидывает в какой-то из углов небольшой комнаты, Джин что-то бормочет себе под нос, прося, кажется, Мина перестать так громко стонать. Вслед за шортами летят и серые боксеры, описывая какую-то странную траекторию. А Джин остается лишь в одной единственной футболке, потому что уже просто не хватает сил снимать и ее. — Будь тише… пожалуйста… — на выдохе произносит брюнет, хотя на самом деле не желает, чтобы парень молчал. Грубо накрывая ладонью губы Юнги, быстро входит, нетерпеливо вдалбливая младшего в подоконник и чувствуя, как он тихо шевелит губами, пытаясь вновь сказать что-то. Брюнету просто окончательно сносит крышу, и он сам срывается на гулкий стон, кажется впервые за все время их отношений. Впервые не стесняется своих чувств, ощущая, как Юнги двигается навстречу, как его спина вздрагивает, прижимаясь к груди, как его губы расплываются в блаженной улыбке и как он резко облизывает его ладонь. Слышится характерный шлепок тела о тело, и Джин начинает аккуратно, медленно двигаться, опуская ладонь с губ Шуги, все же разрешая стонать и кричать, сколько хочется… и это странно, потому что обычно такого не происходит. Вскоре, однако, он кладет руку на возбужденный член блондина, сжимая пальцы и стараясь двигаться в такт с его телом. И понимает, что и его собственные губы уже дрожат, потому что сегодня он перестарался с прелюдиями. Потому что сегодня Юнги странно сексуальный. Эти двое, две противоположности и внешне, и внутренне, непонятно как нашедшие друг друга в толпе серых вечно одинаковых людей, прекрасно знают друг друга, прекрасно понимаю сейчас, что долго не продержатся. И Юнги продолжает стонать, отцепляясь от ледяного пластика подоконника и накрывая ладонью руку хена. Джин ускоряется, боясь от сладости хриплых стонов, срывающегося голоса, кончить раньше, чем Шуга, целует горячие плечи, заставляя прогнуться еще сильнее. И блондин покорно выгибается в пояснице, облизывая дрожащие губы и ерзая под Джином, ощущая, что еще немного, и долгожданная разрядка, благодаря рукам и члену старшего, наконец, наступит.

***

Опуская голову на холодное стекло, щекой съезжая вниз и чувствуя невероятную легкость вместе с диким желанием повторить, Юнги тихо стонет признание в любви, все еще задыхаясь, давясь слюной. Чувствует, как из него медленно вытекает белая жидкость, чувствует, как вдруг стало пусто, когда Джин отстранился. И даже сейчас, уставший, охрипший и тяжело выдыхающий Шуга шепчет, как любит своего хена. И все равно, что многие не понимают, все равно, что это совсем не то, что для него хотела бы мама, все равно, что Джин так редко кусает его шею. Плевать… все это меркнет, когда парень каждый раз укутывает его в одеяло, гладит по голове и извиняется, после, всего лишь мягко и заботливо целуя горячий лоб. — И все-таки я гей, Юнги, — хрипло выдыхает брюнет, стягивая футболку и надевая ее на Шугу, вместо порванной белой рубашки. И блондин щурится, закрывает глаза, дожидаясь легкого обыденного, но не надоедающего, мягкого поцелуя, наслаждаясь запахом осточертевшего табака. — Потому что люблю, когда ты так прогибаешься и стонешь подо мной.