Танго на эшафоте

— У меня есть право на последнее желание. Его голос звучал глухо, но твердо. Он стоял на эшафоте в некогда великолепном фраке, который теперь превратился в засаленные грязные лохмотья, но стоял он прямо, хотя его ступни были ободраны до мяса. Он мог бы показаться красивым… тому, кто не знал, что на эшафоте стоит убийца, вина которого была многократно доказана. — Ну, желай… — не стал спорить палач. — Но ты же помнишь, что твое желание должен выполнить кто-то из толпы? Эй, найдется тут доброхот, готовый помочь? — глумливо выкрикнул он в толпу. Та только расхохоталась в ответ. — Я хочу станцевать танго, — бесстрастно сказал убийца, дождавшись, когда толпа утихнет. — Есть тут кто-то, кто умеет танцевать? Желание показалось собравшимся на площади настолько диким, что люди даже на мгновение затаили дыхание. Но прежде чем толпа успела снова разразиться гоготом, раздался еще один голос: низкий, грудной… женский. — Я станцую с ним. И из толпы, рассекая ее, как клинок, вышла женщина — и люди расступались перед ней, словно боясь обжечься об ее шелковое платье, полыхающее багровыми переливами. Вся в красном, с черной розой в волосах, она встала перед ступенями. — Я привела музыкантов, — спокойно произнесла она, и только тут все заметили, что у подмостков стоят неизвестно откуда взявшиеся четыре скрипача в пепельно-серых фраках. Женщина хотела подняться на эшафот, но на тринадцатой ступени палач заступил ей дорогу. — Благородная госпожа, вы рискуете жизнью, — неодобрительно начал он, хмуря брови. — Вы, верно, из приезжих и не знаете, кто это, раз решили потешиться… Он безумец, он вам горло перегрызет — а я потом отвечай! Но его речь разбилась о ледяное спокойствие женщины. — Отойди, кат. Знаешь свое дело — знай и свое место, — и она сделала последний шаг вперед, оказавшись на эшафоте… а палач, сам не зная, как, очутился внизу. Убийца склонился перед ней в полупоклоне, она, в свою очередь, присела перед ним в реверансе, наклонив голову, показывая беззащитный затылок, хрупкую линию шеи. У него закружилась голова от желания обрушить на эту белую шею сцепленные в замок руки, ломая и круша позвонки… Но он унял дрожь в руках. Чуть позже. Чуть позже он сломает эту красивую куклу. Сначала — станцевать. Музыканты взмахнули смычками, слаженно, как один, и танец начался. — Нас не представили. С кем имею честь? — с изысканной вежливостью спросил он, ведя ее по эшафоту. Коротковат, еле хватает, чтобы вычертить правильный круг, чтобы вписать в него все фигуры… Танго вокруг плахи. — Меня зовут многими именами. Но в твоем языке меня зовут просто Смерть, — безразлично ответила она — и расслабилась, позволяя телу крутануться в сложном повороте. — Смерть? — убийца не удивился. В самом деле, дура. Только дура могла подняться на эшафот. Только законченная идиотка могла назваться Смертью. Наверняка одна из тех, кому кровь и пытки кажутся чем-то возвышенно-романтическим, из тех, кто влюбляется в преступников и пишет им письма… Он словно бы невзначай положил ей руку на грудь, но чуть не отдернул от удивления — ее сердце билось ровно и спокойно, даже медленнее, чем его, словно бы из них двоих танцевал только он. — Смерть? Надо же, какая честь… — медленно протянул он, не зная, как это понимать, и в конце концов решил пошутить. — Значит, пока я тут с тобой танцую, никто не умрет? Она покачала головой, удивительным образом вписав и это движение в канву танца. — Слишком много чести. В трех домах отсюда служанка швыряет в крысу деревянным башмаком. Она не промахнется — и я стою там. В лесу за городом стая волков затравила оленя — я там. В деревушке на другом конце земли молодая мать, неловко повернувшись, прижала своего первенца — и я там. В пещере за океаном живет отшельник, последний адепт старого божества — я там, где он, и там, где его бог, — она говорила медленно и веско, роняя слова, как сталактит — капли. Но тело ее жило своей жизнью и летело в пламенном танце, легко и уверенно, беспрекословно повинуясь каждому жесту убийцы. Еще никогда у убийцы не было такой партнерши, и он невольно почувствовал восхищение — и страх. Слишком странно было слышать ее ледяной спокойный голос, ее ничуть не ускорившееся дыхание, и жилка на ее шее пульсировала все так же размеренно. Но он не стал бы тем, кем стал, если бы дрогнул. «Не глупая. Просто безумная…» — подумал он, а вслух произнес: — Но почему ты решила станцевать со мной, смерть? — Это не было моим решением, — она впервые взглянула ему в глаза. — Кто убивает — должен умереть. Убийцы расплачиваются частью души за каждую отнятую жизнь, ты же сохранил свою нетронутой… вернее, у тебя ее и не было вовсе. Я не могу забрать тебя, пока ты не отдашь долг. Танцуй, убийца. Этому танцу не будет конца, пока ты не заплатишь сполна… И у него перехватило дыхание, когда в его живот вонзился ржавый нож. Не нож даже, а обломок косы… «Мой названый отец. Когда мне надоели его побои, я воткнул ему в брюхо железяку и ушел, куда глаза глядели…» — Он умирал долго. Очень долго… — спокойно пояснила Смерть — да, это воистину была Смерть. — Танцуй, убийца. Танцуй. Шнурок, перехвативший горло… Сколько их было, этих шнурков, сплетенных поначалу из конского волоса, а потом из тонкого и прочного шелка? Он не помнил. Он не считал. И теперь не сосчитал бы, даже если бы захотел. Мир стал океаном боли, сквозь который неслись в бешеном танго двое, спаянные в единое целое. Пока что он еще вел. Пока что… А скрипки стонали и хрипели, испуская последнее дыхание, и толпа замерла, глядя на происходящее — но не видя и десятой доли. Яды. Медленные и мгновенные, не так много, он быстро выбрал пару излюбленных. Боль, раздирающая тело изнутри, разливающаяся по жилам, проникшая под кожу. Клинки. Клыки — одно время он любил охотиться на людей с собаками. Смерти слились в бесконечный поток, но одна заставила его застыть и сбиться с шага. Красный мир. Красный теплый мир, невероятно малый и при этом безграничный. Мир, из которого однажды вдруг ушло тепло. Ушло, чтобы не вернуться… — Смерть нерожденного, — прошептала Смерть ему в ухо. Теперь в танце вела она, не вела даже — влекла за собой с нечеловеческой силой, не давая сбиться с ритма. Его босые ноги очертили на занозистых досках эшафота не один кровавый круг. Острые щепки вырывали из ее платья целые лоскуты, атласные туфли давно были изодраны — но ни единой алой нити не оставалось на эшафоте, все они мгновенно рассыпались в прах. А скрипки кричали и вопили, молили и проклинали, и смычки невиданных скрипачей взмывали без устали, хотя казалось, что никакие струны не выдержали бы всей боли, что возглашали скрипки. И люди стояли на площади, безмолвные, потрясенные зрелищем невиданной пытки. — Танцуй, убийца. Танцуй, — бесстрастно повторяла Смерть. — Я… Я был твоим верным слугой… — Мне не нужны слуги. Танцуй, убийца. — Я молю, пощади… — У тебя было лишь одно желание. Ты просил танго. Ты будешь танцевать, убийца, ибо ты сам захотел этого. — Убей меня. Ты же Смерть. Убей меня… — Я — Смерть. Я не убийца. Я лишь прихожу к тем, кто умирает — а ты еще жив, убийца. Танцуй. — Как? Как мне умереть? — Ты убил многих. Очень многих. Неужели ты не сможешь убить себя? — и она сжала его руки и повела дальше в бесконечное повторение одних и тех же па, исполненных муки. Смертной муки. — Неужели ты не умеешь умереть? И раздался над толпой вопль такой боли, что вздрогнул даже видавший виды палач. Убийца выл и рыдал, и стонал, и бился в руках своей мучительницы, а на эшафоте лежал откушенный язык, и кровь хлестала изо рта истязаемого, но Смерть не замедлила шага. — Ты скоро умрешь, — спокойно заметила она. — Но долг все еще не выплачен. Впереди еще десятки смертей… Танцуй, убийца. Танцуй.