Тайна исповеди.

Еле слышной поступью шла она к исповедальне. Шебутная обычно, сейчас Элизабет была тиха и кротка. Такая перемена с ней происходит всегда в храме. Но не благодать Божия тому причиной. Хотя… Любовь, скорее всего, является таковой. Сердце её трепетало. Также не от красоты собора, не от силы веры своей в Господа. Трепетало от чувств, совершенно запретных по её мнению. Нужно, необходимо сбросить этот груз со своих плеч! Воскресный день. Даже небольшая очередь. Но она не помеха. Когда пришло время девушке исповедаться, она глубоко вздохнула и решительно зашла в исповедальню. Нет, смотреть священнику в лицо она не могла. Только не в эти глаза. Поэтому ширма стала временным спасением от собственного надуманного стыда. Склонив колени перед окошком с натянутой тканью, Элизабет перекрестилась. За ширмой, немного покашляв, святой отец начал исповедь с молитвы, как подобает, а девушка еле слышно повторяла её за ним, греховно не вслушиваясь, не вдумываясь в неё. Не до слов ей было… Но пришло время. — Святой отец, я никогда ещё не была на исповеди, — скромно начала Лиз свою речь. — Не бойся, дочь моя, это не страшно. Ты можешь рассказать мне всё, а я не смею рассказать твою тайну кому-то. Излей свою душу, ведь за тем ты сюда и пришла, — голос священника, спокойный, чарующий, сам по себе уже залечивал любые раны. — Ох… Святой отец, много грехов было в моей жизни, но за них я уже давно попросила прощения у небес. Только вот один… Один грех требует Вашего прощения. Я грешна, святой отец. Так, как никто более. — Каждый грешен по своему, каждый несёт свой крест. Но всем дарована милость Божия — раскаяние. — Святой отец, я Вас хочу. Он появился в их небольшом городке каких-то полтора года назад. Молодой, неопытный священник попал в почти заброшенную церковь и сумел её поднять с колен за такое малое время! Количество прихожан заметно увеличилось, большинство из них — всё молоденькие девушки… Виной ли тому привлекательность ещё юного отца Кристофера? Неизвестно. Но факт на лицо… Одна из подружек Элизабет затащила её на службу около года назад под предлогом «Ты обязана посмотреть на этого красавца! Эх, ну почему он пастор?!» Голос — вот что пронзило сразу. А потом и улыбка тонких мужественных губ, и взгляд из-под длиннющих ресниц цвета шоколада, и немного волнистая шевелюра такого же цвета. А эта белая вставка на шее, её захотелось вырвать из одежды сразу. И эхом в голове жалобное «ну почему он пастор?!» — Дочь моя, — растерянный голос. Конечно, такого покаяния он ещё не слышал. — Выслушайте! Дайте заблудшей душе выговориться. Я Вас хочу. С тех самых пор, как ступила на порог храма и увидела в свете витражных стёкол ваш профиль, — горло пересохло, но нужно рассказать, пока запал не иссяк. С болью сглотнув, Лиз продолжила: — Год. Почти год я мучаюсь. Сначала я не придала значения своим эмоциям, но потом мне захотелось прийти ещё. И ещё… Я даже выучила молитвы, не зная ни одной до этого. Вы мне снитесь. Почти каждую ночь. О Боже, я в храме твоём такое рассказываю, но это чистая правда. Отец Кристофер, я хочу Вас всей душой, всем телом. Вы не представляете, каково это — ложиться спать и уже ждать сна с Вашим участием. Такого сна, где я вытаскиваю эту белую вставку из рубашки, даже не знаю, как она называется… — Колоратка, — раздалось с другой стороны ширмы. Как-то отстранённо, будто мысли отца Кристофера были не здесь. — Интересное название, спасибо. Но не перебивайте меня. Так вот, каждую ночь я засыпаю с мыслями о Вас. О том, как я стаскиваю эту колоратку, как расстёгиваю сутану… Или рубашку, да что угодно. О том, как глажу Ваше тело и вожделею Вашу душу. Святой отец… Я уверена, таких сумасшедших — половина Вашего прихода. И, возможно, кто-то уже признавался Вам в любви, но я пришла не за этим. Я Вас хочу. Именно хочу. И это — мой самый тяжкий грех. — Элизабет, — раздался отяжелевший, уставший за утро молодой голос. — Ты не должна так себя корить. Это не грех… Это природа человеческая. Разве грешна ты тем, что родилась человеком? — Нет, но… Постойте. Отец Кристофер, откуда Вы знаете моё имя? — дыхание сбилось и щёки предательски налились пунцовым румянцем. — Стыдно пастору не знать своего прихода, — улыбка слышалась в этом спокойном голосе. Ей остро захотелось увидеть эти тёмные, кофейные глаза молодого священника, увидеть изогнутые сухие губы… Да что там увидеть, ощутить! И их отделяет только тонкая ширма, больше картонная, чем деревянная… И эта ткань в окошке, как хочется её разорвать! Но в голову закрадывается более разумная мысль. Что запрещает обойти ширму? Ничего. Это право прихожанина — выбирать вид исповеди. От него зависит, увидит ли его лицо пастор. В любом случае — конфиденциальность. Но о чём речь, если тайна уже развеялась прахом? Откуда эта резвость, откуда смелость… Элизабет стремительно встала с колен и обошла осточертевшую ширму. Её глазам предстал объект её желания, смущённый отец Кристофер, его сжатые в полоску губы, длинные музыкальные пальцы, сжимающие библию. Перед ним стоит табурет, на который Лиз также стремительно села. Руки сами легли на колени. Что дальше? Об этом она не думала, когда решила взглянуть своему страху и по совместительству своему желанию в глаза. — Отец Кристофер, — глубокий выдох, — достойна я прощения Господа нашего? — Ты не грешна перед ним в своём желании. — А перед Вами? — смелый взгляд в его глаза, пронзающий. Кажется, воздух застыл в лёгких пастора после такого вопроса. — И передо мной… Мне нечего тебе прощать. — А если так? — резкое, как и взгляд, движение вперёд. Нежные девичьи руки хватают сухие мужские ладони, но не это важно. Важно прикосновение выше, ведь её пухлые, искусанные минутами ранее губы нагло прикасаются к его губам! И всё это в исповедальне! А там, снаружи, ведь есть ещё люди, ждущие своей очереди. Но на них так наплевать… — Святой отец, а так есть что прощать? — снова к губам, дорвавшись до запретного плода, пытаясь выклянчить ответную реакцию, сжимая ладонями его пальцы, вцепившиеся в священное писание, как в единственное спасение. — Ну же! — Элизабет… — Я год мечтала слышать своё имя из Ваших уст, — еле ощутимое движение его губ. Но и оно награда! Он отвечает на её отчаяние. Сначала робко, но с каждой секундой смелее. Библия выпадает из рук. — Мечтала, что Вы меня поцелуете, но, видит Бог, я не вытерпела, — девушка обхватила своего пастора за плечи, прижимаясь всё ближе. И его руки, потерявшие книгу, всё же обвились вокруг её талии. Тонкие губы немного припухли, но это не помешало перехватить инициативу. Воздуха не хватает… — Рассказывай, о чём ты ещё мечтала, дочь моя? — руки отца Кристофера потеряли былую скованность. Впрочем, как и губы. — Вытянуть это, — Лиз поддела пальцами злосчастную колоратку, — Расстегнуть каждую пуговичку Вашей сутаны, — этим она и занялась. — Сделать так, чтобы мне было что прощать. — Ещё?.. — свинцовая тяжесть наполнила голос молодого мужчины. Он уже сам помогал расстегнуть это множество пуговиц, так нервировавших его перед каждой службой. — Ты должна рассказать мне всё, чтобы получить прощение Господне. — Я мечтала снять всё это… — под сутаной оказалась обыкновенная футболка, край которой уже поднимался вверх, отодвигаемый рукой любопытной прихожанки. Лиз наслаждалась этим ощущением под ладонью. Это могло только присниться. Но вот же, она гладит его мускулы, что спрятались под бледноватой кожей. — Вот так прикасаться, вот так расстёгивать, — Лиз выпутывала пуговицу из петли на брюках. С молнией всё проще. — Но это же не всё, — святой отец тем временем успел руками задрать подол не слишком длинного платья Элизабет. Кто бы из ждущих своей очереди прихожан мог подумать, что их пастор будет так себя вести прямо в храме? Никто. Даже сама Лиз. Даже сам отец Кристофер. — Святой отец, мне проще уже показать, чем рассказать! — девушка наглейшим образом приникла к его губам своими, но руки её жили своей жизнью. Они выпутывали из тканей не что иное, как член пастора. А член в это время жаждал внимания. Вожделение висело в воздухе душной дымкой ладана и плавленого воска свечей. Молодой священник тоже был человеком, и сейчас он грешил, со всей душой грешил и помогал стать грешной Элизабет. Нужно помогать своим прихожанам в их горестях. А она была огорчена тем, что ей даже не за что было молить Господа о прощении. Девушка массировала достоинство пастора, пыталась хотя бы так доставить удовольствие ему, себе, обоим… Но зачем так издеваться? Отец Кристофер прижал к себе разгорячённую девушку, сажая её на свои колени. Те самые длинные пальцы, что держали библию, теперь порхали под юбкой, решительно отодвигая тонкую полоску ткани в сторону. — Скажи снова… В чём твой грех, дочь моя? — почти со стоном, проговорил священник прямо на ухо Лиз. — Святой отец, я Вас хочу! — прихожане готовы были поклясться прямо здесь, на своих скамейках перед алтарём, что слышали вскрик. То ли боли он был полон, то ли счастья — только ангелам в витражах окон это было известно. На последнем слове он усадил её прямо на своё естество, чем вырвал громкий стон из её уст. — Видит Господи, желание твоё взаимно, — пастор взял её рот в плен, чтобы более не смущать очередь стонами. Но куда деть скрип скамьи? Мерные движения вверх-вниз, покачивания — всё это само по себе как молитва. И тихие хлюпанья, и вздохи, и шёпотом «Боже!» — разве всё это может быть грехом? Ярко-алые засосы, как вино в чаше причастия, крупинки пота, прозрачные, как святая вода… Последний вскрик заглушить поцелуем было трудно, но отец Кристофер постарался. Не это самое сложное. Сложнее было дрожащими руками застёгивать пуговички сутаны, с чем Элизабет заботливо помогла справиться. И даже сама вставила обратно колоратку. — Я освобождаю тебя от твоих грехов во имя Господа, и Сына, и Святого Духа, — священник сделал крестное знамение. Теми самыми пальцами, что совсем недавно вторгались в девушку. — Иди с миром и служи Господу. Лиз также перекрестилась. Теми пальцами, что старались довести пастора до пика наслаждения. На прощание она не удержалась и мягко чмокнула отца Кристофера в губы. Когда девушка вышла из исповедальни, перед её глазами предстала абсолютно пустая церковь. Только ангелы с витражей пристально смотрели на неё и улыбались, зная её тайну в самых мелких деталях. Элизабет понравилось исповедоваться. Отцу Кристоферу понравилось отпускать её грехи. Всё во имя веры.