"Сестрёнка"

      Бывают такие моменты, когда кажется, что всё слишком просто, слишком удачно, слишком незаметно. Привыкая к такому внезапному везению мы забываем об осторожности, а после, когда в самый неожиданный момент оказываемся на дне, вспоминаем, сколько подсказок, намёков или просто плохих предчувствий было проигнорировано.       Мелкими шагами измеряя комнату, я вслушивалась в громкие крики внизу, с дрожью в сердце посматривала на давно собранный чемодан и, каждый раз вздрагивая от слишком выделяющихся голосов, почти утратила веру в то, что это когда-нибудь закончится.       Мне нельзя было выходить из комнаты, поэтому даже при большом желании я не смогла бы посмотреть, что происходит внизу. Впрочем, тут и гадать не стоит. Всего несколько дней назад, в очередной раз сорвавшись на глупость, мы наконец попались. Почему «наконец»? А всё дело в том, что нарушая правила на протяжении нескольких месяцев мы так ни разу и не оказывались на виду у родителей, что было довольно странно, а может просто нам очень везло.       Творили глупости прямо за их спиной и при этом ни разу не были уличены в этом. Казалось, так везти нам будет всегда, и даже если существовал шанс развития отношений, будущее уже не казалось таким мрачным и жестоким. До этого момента.       Теперь, когда отцу всё стало известно, а всё благодаря позднему визиту в мою палату, мой отъезд в пансион стал незамедлительным. Сразу же после выписки отец забрал меня прямо из больницы, а затем, привезя домой, запер в комнате и велел собирать вещи.       Он смотрел на меня с отвращением и брезгливостью, свойственным тому, что я натворила, но так пугающим надломленную психику. Я помню, как позволила Чону поцеловать себя в который раз, помню, как сама тянулась к нему в поисках ласки, и хочу забыть всё, что следовало далее.       Громкий ошарашенный и даже раздражённый крик отца, последовавший удар Чонгуку и пощёчина мне, а затем… Затем три дня в палате под строгим контролем какого-то подчинённого отца и новость об увольнении брата.       Отец не стал разбираться в подробностях, но даже без них успел догадаться, чьего ребёнка я носила под сердцем. Кажется, именно в этот момент, когда он впервые ударил сына, я поняла, насколько далеко мы зашли. Поняла отвращение, которое отец испытывал увидев подобное, и даже была частично согласна с ним, но, всё ещё будучи под воздействием чувств, признать свою полную неправоту не смогла.       Просто не хватило сил согласиться с невозможностью таких отношений, ведь тогда это значило бы, что всё, что произошло между нами — само по себе неправильно и продолжать не стоит, а на это пойти я не могла.       Даже сейчас, на грани развала семьи и оказавшись почти без родных, я всё ещё цеплялась за Гука и надеялась, что он сделает так же. Хотя бы раз скажет, что я ему не безразлична и просто попросит подождать, пока мы не сможем всё уладить. Но Чонгука я после того вечера больше не видела, только сейчас, когда он пришёл к отцу, смогла услышать его голос.       Распознала в нём страх и волнение, но пока не понятно за кого именно. Возможно он просто не хочет, чтобы я уезжала. По крайней мере я надеялась на это.       Внизу послышался очередной разгневанный крик отца, а затем громкий шум. Не выдержав, я выбежала из комнаты, стараясь делать это как можно тише — благо отец не догадался забрать мой ключ, а затем, осторожно притаившись у лестницы, едва сдержала отчаянный крик. Из груди вырвался тяжёлый вздох, но большего я позволить себе не могла, наблюдая за подавленным Чоном, вытирающим кровь с разбитой губы, после боязно переводя взгляд на рассерженного отца, потирающего правый кулак.       Разговор явно был не из самых приятных, и я невольно коснулась ладонью щеки, всё ещё помнящей удар заставшего нас отца. Мне повезло, и, когда он вошёл, подняв руку сперва на меня, а после на Чонгука, подоспела охрана, предотвратив дальнейшие разборки. После этого он сам покинул палату, пообещав устроить нам сладкую жизнь, раз уж контролировать нас он не в силах.       Опустившись на корточки, я приложила руку ко рту, чтобы нечаянно не привлечь к себе внимание, и, наблюдая за разговором мужчин, молилась о наилучшем его завершении. — Идиот, ты хоть понимаешь, как подвёл меня? — господин Чон прожёг сына тяжёлым взглядом, еле сдержавшись от очередного удара. — Ты не просто умудрился с ней переспать, но ещё и ребёнка сделал! — гневу отца не было предела, а Гук продолжал всё молча сносить, лишь исподлобья поглядывая на разъярённого мужчину. Мне было страшно на это смотреть, ведь казалось ещё секунда, и отец вновь ударит парня, а такого я точно не смогу пережить. — А если бы кто узнал? Ты об этом подумал, гадёныш? Вдруг кто вас увидел бы? Хоть представляешь, как эта новость отразилась бы на моей карьере? Кто захотел бы нанимать адвоката, который даже за сыном уследить не в состоянии?       Его монолог мог бы продолжаться вечно, но кажется Чонгуку наконец надоело молчать. Поднявшись на ноги, а до этого он стоял на коленях, он ещё раз вытер кровь с губы и, сжав руку в кулак, подошёл ближе. — Только это тебя волнует? Только то, что подумают другие? — я не понимала причину смелости брата, но смотреть на то, как он пытается защитить «нас», не стану отрицать, было приятно. — А что если я её люблю? Что если хочу всё это продолжить, что тогда?       От волнения, удивления и даже немного от радости вздрогнув, я сделала глубокий вздох и подползла ближе, боясь пропустить греющие душу слова. До этого момента Чонгук всегда говорил, что не любит меня, а просто балуется, но сейчас, когда в курсе моего присутствия здесь он не был, когда ситуация была хуже некуда, дал мне надежду, мечтать о которой раньше я и не смела. — Паршивец, ты что такое говоришь? — мужчина замахнулся для очередного удара, и на щеке парня расцвело красное пятно. — Ты совсем умом тронулся? Не с кем больше спать было?       Чонгук потёр щеку и, даже не подумав ответить взаимностью, продолжил настаивать и тем самым ещё больше злить отца. — Ты ничего не сможешь изменить, папа, слишком поздно, — это было последнее, что собирался сказать Чонгук, и, развернувшись, он направился к выходу, замерев в нескольких от него шагах, когда голос отца раздался на весь дом: — Она ведь такая же… Ничуть не лучше твоей матери, понимаешь? — немного понизив тон произнёс тот и, чертыхнувшись, направился в гостиную, вынуждая Чона покинуть дом.       Оперевшись спиной о плетёные перила лестницы, я прикрыла глаза, почувствовав немое облегчение. Оно было несравнимо с тем, что я испытывала раньше, то ли от услышанного признания, то ли от того, что скрываться больше не нужно. Вряд ли я вообще теперь увижу Гука.       Почему-то казалось, что даже учитывая его признание смелости на то, чтобы сохранить всё, что есть между нами, у него не будет.

***

      Пансион за время моего отсутствия ничуть не изменился. Всё те же стены, те же учащиеся, та же атмосфера, загвоздка была лишь в том, что здесь я больше не чувствовала себя уверенно, не ощущала лёгкости, да и вообще перехотела здесь быть.       Все те события, что произошли со мной, позволили мне не просто измениться — они раскрыли меня настоящую: ту самую не совсем порядочную девушку, влюбившуюся в своего брата, ту, которая умела быть жестокой и эгоистичной, но так боялась почувствовать то же самое.       Я стала другой, и место, которое раньше приносило мне радость, превратилось в тюрьму, камеру строгого режима.       Как стало известно позже, благодаря стараниям отца мне запретили покидать пределы общежития и учебного корпуса. То есть теперь находиться придётся под строгим контролем не только со стороны отца, привёзшего меня сюда лично и пообещавшего всеми силами сделать мою жизнь похожей на пожизненное заключение, но и учителей, которым он отдельно доплатил за новую услугу.       Впрочем, даже при всём этом я смогла найти плюс моего возвращения. Этот плюс сидел на окне на втором этаже общежития в наушниках и с книгой в руках, а, увидев меня, от испуга свалился на пол, после радостно взвизгнув и едва не задушив в медвежьих объятиях. — Чёрт возьми, хомяк, как же я рад тебя видеть! — Хоби продолжал ломать мне рёбра своими тисканьями, таская как тряпичную игрушку по всему коридору.       Я улыбнулась и поняла, что тоже очень рада его видеть, и, испытав небольшое облегчение, взамен обняла ещё крепче. Конечно, я не могла рассказать ему обо всём, что произошло, не могла поделиться тяжестью груза на сердце, зато я знала — уж он точно сможет помочь мне всё это пережить, даже не догадываясь об этом.