Don't sweat it

      Киришима горячий, как печка. Зимой это, несомненно, будет очень даже кстати, вот только сейчас на дворе сентябрь, почти аномальная жара, и Кацки совсем не мёрзнет по ночам. Он сбрасывает даже тонкую простыню, зачастую даже пижамная майка ночует отдельно от него, и такая грелка совсем не радует. Но от грелки никуда не деться, и, по правде говоря, Кацки не особо старается.       Киришима часто перебирается к нему через окно. Почему нельзя воспользоваться дверью — Кацки не знает. Их в этом крыле всего трое, а осьминог никому бы ничего не сказал, даже если бы увидел, но Киришиме не хватает то ли романтики, то ли приключений.       Вот и сегодня Киришима стучит в стекло, и Кацки плетётся открывать окно, одной рукой почёсывая живот под майкой, а второй выразительно жестикулируя своё отношение к этой акробатике. Киришима вовсе не обращает внимания на его недовольство — спрыгнув на пол, немедленно лезет обниматься, и эту рыбу-прилипалу не отпихнуть никакими силами. И, по правде говоря… Нет, Кацки пытается, упирается руками и очень старается Киришиму отпихнуть, но у него никогда не получается, а использовать взрывы в собственной комнате не хочется.       Почему Киришиму к нему так тянет — Кацки не знает. Симпатия симпатией, гормоны гормонами, а ему хватало бы и половины, нет, даже четверти внимания и прикосновений, на которые не скупится Киришима.       Киришиме не хватает и этого. Ему мало того, что он в течение дня использует каждую возможность и каждую секунду, чтобы оказаться рядом — Кацки кажется, что в его одежду намертво въелся горьковатый запах одеколона Киришимы. Кацки огрызается и сбрасывает руки Киришимы, когда тот слишком фамильярно лезет обниматься, иногда почти искрит, но никогда не заходит дальше тычков локтем. Жаба комментирует, что отсутствие жажды убийства — самое искреннее проявление дружбы со стороны Кацки, и в чём-то она права.       В классе посмеиваются, что Киришиме стоило бы податься в дрессировщики — «раз такую зверюгу приручил, и при этом все конечности на месте — в цирке тебе просто цены не будет», острит морда-соевый соус, и это едва ли не первый раз за весь учебный год, когда Киришима с ним почти ссорится.       А ещё на Киришиму не получается злиться всерьёз. И это бесит до зубовного скрежета, особенно по ночам. Потому что жарко, неудобно, потому что руки, где не надо, потому что рыжие патлы лезут в лицо.       У Кацки односпальная кровать, двоим тесновато, но Киришиму это только радует.       — Если ты опять меня на край спихнёшь… — грозит Кацки, но Киришима перебивает его на полуслове:       — Так ложись к стене! И не сбежишь, если что…       — Если что — подорву тебя вместе с кроватью, — обещает Кацки, но угроза получается неубедительной, потому что перемежается с зевком. По пятницам их гоняют куда сильнее, чем в остальные дни, не иначе как с расчётом «на выходных отдохнут», и Кацки всегда выкладывается чуть больше, чем стоило бы.       — Не сомневаюсь. Подвинься-ка…       — Я тебе плюшевый мишка, что ли? — вяло протестует Кацки, когда его сперва почти вжимают в стену, а затем сгребают в охапку и утыкаются носом в плечо.       — Не, для плюшевого слишком колючий, — фыркает Киришима. — Спим до победного?       — Назло разбужу на рассвете, — обещает Кацки, но Киришима его уже не слышит. Он обладает счастливым даром засыпать, как только голова коснётся подушки. Кацки для этого нужно не меньше часа, последовательность Фибоначчи до сорок восьмого члена и перо с жопы феникса.       Это одна из причин, почему Кацки нервничает, когда Киришима приходит к нему ночевать. Час в трезвом уме, твёрдой памяти и медвежьих объятиях Киришимы. За этот час в голове успевает возникнуть, погаснуть и снова возникнуть слишком много липких мыслей, которые стоило бы претворить в действия, но спящего Киришиму не потревожит даже пушечный залп над ухом, если он сам того не захочет. А Киришима шумно вздыхает во сне, ёрзает и его пальцы мажут по пояснице под задравшейся майкой. Кацки в отместку старается извернуться так, чтобы отдавить ему руку. Всегда пытается, но в лучшем случае Киришима просто поворачивается и придавливает самого Кацки, и сдвинуть его до утра — задача из области фантастики.       Киришима сжимает его слишком крепко и Кацки с досадой бьёт его локтем, но только зашибает руку — «закалка» врубается сама собой, хозяину для этого даже задумываться не надо.       — Не ёрзай, — не просыпаясь, бормочет Киришима ему в шею, и Кацки прошибает дрожь от мазнувших по коже губ и горячего дыхания. Майка липнет к мокрой от пота спине, и это плохо, очень плохо…       Кацки почти смиряется с тем, что нормально поспать ему сегодня не удастся.

***

      — Бро, ты меня по ночам кувалдой по репе бьёшь, что ли? — ворчит Киришима утром, вернее, ближе к полудню, потирая голову. Волосы надо лбом потемнели от воды, слиплись сосульками, но всё равно упрямо торчат вверх. После его утренних умываний на полу неизменно лужи, а зеркало и стены заляпаны водой и зубной пастой, будто Киришима отряхивался, как искупавшийся пёс. — Виски гудят…       — Нитроглицерин, — огрызается Кацки, запустив в него полотенцем. Киришима ловит его на лету и немедленно принимается елозить по лицу. — Твоё счастье, что концентрация не очень высокая.       — С этого места поподробнее, — невнятно отзывается Киришима, с таким остервенением вытирая лицо, будто пытается содрать кожу. Кацки смотрит на него с кислой миной.       — Что — поподробнее? С потом выделяется нитроглицерин, на ладонях самая высокая концентрация, достаточно, чтобы сдетонировало с громким «ба-бах». Всё остальное — концентрация недостаточная для взрыва, но вполне достаточная, чтобы тебе, придурку, поплохело.       — А-а-а…       — Свали с дороги, дай хоть зубы почистить, — по утрам у Кацки почти всегда плохое настроение, но даже если и хорошее — нет такой силы, которая заставила бы его это признать. А ещё очень хочется в душ, смыть чёртов нитроглицерин щёлочью. С тех пор, как его причуда проснулась, у матери несколько раз взрывалась стиральная машинка, и продолжалось это до тех пор, пока бытовые познания в химии не подсказали ей, что хозяйственное мыло — первое средство, если в доме ребёнок-взрывчатка. После этого в доме изредка взрывались только комары, которым хватало ума укусить Кацки.       — Я прям даже стесняюсь спросить… — тянет Киришима, заглянув в ванную, и Кацки уверен — ни черта он не стесняется. — Если я тебя тут домогаться начну — на воздух взлетит всё здание или только кровать с нами двоими?       — Не проверишь — не узнаешь, — ворчит Кацки и сплёвывает зубную пасту. — Будешь проверять?       — Ну, если ты не против…       — Киришима, мать твою!       — Понял-понял… позавтракаем или прямо сейчас начинать домогаться?       Киришима горячий, как печка. Зимой это, несомненно, будет очень кстати, вот только сейчас на дворе сентябрь, почти аномальная жара, но Кацки жарко совсем не от этого.