Орехово-алый мотылёк

Иногда случаются необъяснимые чудеса — но исключительно с теми, кто верит, что чудеса бывают. «Брида» Пауло Коэльо ©.

      — Ну что, как ты думаешь, мама?.. — в замочную скважину было хорошо видно уставшую Кармэлу, которая расчёсывала непослушные золотистые волосы и теперь непонимающе смотрела на источник звука, доносящийся из-за двери.       — Господи, Чесио, тебя совершенно не слышно оттуда! Зайди ко мне… — мальчик, усмехаясь, наконец толкнул тяжёлую дверь и появился на пороге небольшой комнатушки, где вечно пахло травами, цветами с лугов, а по стенам висели деревянные пластинки с выгравированными рисунками. Кармэла сидела на низком стуле с толстыми ножками в длинном сероватом платье и пыталась высвободить гребень из своих запутавшихся волос. Увидев сына, она ахнула, изобразив недовольную гримасу.       — Ох, священные духи леса, за что мне это?.. — хлопнув себя по лбу, полушёпотом спросила она, забыв про застрявший гребешок в волосах. Чесио понимал, как сейчас будет ругаться мама, пытался прятать огромную дыру сбоку на своей холщовой рубашке уже почти чёрного цвета (а с утра она была белая, но белый цвет Чесио не нравился) и подогнул разодранную в кровь коленку за более-менее здоровую. Ритуал уже был привычный: Кармэла бросалась к нему и, садясь рядом с ним на корточки, внимательно оглядывала его своим тёплым, цвета мёда, взволнованным взглядом.       — Ну и куда ты совался на этот раз?.. Ох нет, всё-таки оставлю я тебя с Фелисой, она-то сделает из тебя послушного мальчика… — услыхав это, Чесио каждый раз начинал делать жалобную мину и почти срывающимся голосом говорить:       — Только не тётя Фелиса, пожалуйста! От неё пахнет грибами, а я не люблю грибы, и она не даёт мне залезать на дерево очень высоко. Говорит, залезешь выше — лишу вкусного яблока… Но, мамочка, как можно отказаться от вкусного яблока?.. И я не лезу… — Чесио всё ещё лукаво прятал разодранную рубашку, надеясь на жалость. — Но какой тогда толк в дереве, если на него нельзя залезть до самого верха, чтобы видеть все дома и вас?.. Мама, знаешь то дерево, около дальнего выхода?.. Там рядом ещё растёт чудесный виноград, а когда я наедаюсь им, то начинаю бросаться ягодами в Карла и Мирэллу…       — Так ты ещё бросаешься ими в свою сестру? — удивлённо воскликнула мать и покачала головой, убирая волосы назад. Чесио лёгким движением вытащил из её волос гребень и стал рассматривать выточенные на нём, но незнакомые ему буковки.       — Да ладно тебе, мам, она тогда похожа на виноградную фею… и очень красивую фею, — Чесио говорил тихо, обиженно надув губы, стараясь придать вид, что это его сильно задели; это была тактика, помогающая время от времени. — Знаешь, я ещё специально немного сминаю ягоды в ладони и только тогда кидаю; её волосы слегка окрашиваются в фиолетовый, и ведь я не виноват, что ей так лучше!       Пока Кармэла пыталась выдавить из себя что-то кроме «Боже, Чесио, ну что ты за ребёнок!», в парадной комнате послышался истошный девчачий плач.       — Мама, мама, младший, но такой противный брат измазал меня в винограде! — Нечто тяжёлое упало на пол, затем послышались звенящие падения ножей и ложек со стола — это пришла Мирэлла и по своей ещё давнишней привычке залезла на стол: она так всегда делала, когда сильно злилась или обижалась. Кармэла тяжко вздохнула, погладила Чесио по щеке и шепнула, наклонившись к нему: «Ни порванную рубашку, ни колено от меня не скроешь, мой маленький непоседа». И убежала в кухню. После неё остался чудесный шлейф запахов, почему-то напоминавший Чесио о большом озере, которое ему удалось увидеть, однажды забравшись на самое высокое дерево в их деревне. Но как он ни уговаривал маму, она не соглашалась идти туда…       Вздохнув, мальчик пригладил свои курчавые тёмные пряди, а заодно отыскал в них чудесный ажурный лист, который он подобрал на сегодняшней прогулке с ребятами. Потом, слыша надрывный плач сестрёнки, пожал плечами и зашёл к маме в комнату, где уже господствовал сумрак, отгоняемый лишь заплывшей свечкой и аметистовым закатом в окнах. Чесио аккуратно положил гребень на стол и с ногами заполз на её кровать; Кармэла будет ругаться, когда увидит его, но в чём смысл кристально чистых простыней, если они не испачканы землёй — считал он и пока ни разу не изменил своему правилу.       И вдруг мальчик вспомнил, что мама так и не ответила ему: почему и с одной стороны их деревни высокая крепкая стена, и с другой — тоже?.. Ведь дальше шёл просто непроглядный лес и озеро, большое, зеркальное, как небо, просочившееся на землю. Чесио сумел узнать это, благодаря своим умениям быстро и ловко залезать на деревья, а также быстро и не очень ловко падать с них. Редкие мальчишки из группы детей, с которыми он каждый день гулял, пока Кармэла работала, соглашались составить ему компанию, приговаривая при этом: «Мои чудесные штанишки порвутся», «Ветка выдернет мне клок моих густых волос и те больше никогда не отрастут, я не хочу быть лысым!» или «Я слышал, если залезть слишком высоко, тебя может унести орёл — навсегда…». И что с того, думал недовольно Чесио, болтая ногами и насупившись, он проверял каждое из этих и многих других отговорок: чудесные штанишки рвались, причём нещадно, но ничего грандиозного из этого не выходило, острая ветка и правда выдирала прядь, но волосы отрастали не хуже прежних, а орлы вообще не появлялись, только кружили в небе и на него им было плевать. А если б даже и унесли, то почему это плохо? Может быть, в том мире, куда они хотели унести, можно было без всяких упрёков рвать рубашки, кидаться виноградинами и просить яблоко у тётушки Фелисы, при этом добираясь до самой верхушки дерева… Чесио задумался, приоткрыв рот и не заметив, как красновато-зелёный лист выпал из его пальцев на пол. Мир, который он придумал, был верхом его мечтаний.       Наконец, вернулась Кармэла, пожурила его за перепачканную постель и повела умываться в большой пристрой рядом с их каменным домиком. Мыло пахло неприятно и резало глаза, поэтому Чесио никогда не любил умывание; к тому же, вода всегда была слишком горячей и сквозь пар нельзя было что-то увидеть — таким образом, умывальню мальчик никогда не видел в подробностях. Когда муки закончились, Кармэла дала Чесио чистую одежду, которая приятно пахла почему-то арбузом и сеном, и отправила в комнату в одном широком полотенце. Затем на мучение повели Мирэллу (хотя она всегда шла туда с какой-то особенной готовностью, ей что, так нравилась резь в глазах, всегда задавался вопросом Чесио). Она прошла мимо братика, показала ему язык и недовольно толкнула; в её светлых волосах уж давно засохли виноградины, зато в аквамариновых глазах оставалась свежей детская обида. Мирэлла относилась к типу девочек, которых Чесио обозвал «капризными, но со слабой надеждой на исправление», хотя ей и было уже девять лет и она была на целых два года старше своего брата. Впрочем, семейные ссоры тут происходили каждый день, и к ужину, розовощёкие, с ещё мокрыми волосами, но такие прекрасные, брат с сестрой уже мирились и сочиняли план по завтрашнему захвату самого вкусного куска дыни во время обеда. Благо, что обед и многие другие события были общими для всех детишек разного возраста.       Чесио прошлёпал в свою крохотную комнату, поприветствовал все игрушки, что в беспорядке валялись по полкам, на полу, на табуретах (всех их сшила Кармэла, именно поэтому они были так дороги мальчику), и, приоткрыв окно, чтобы к нему обязательно залетел орехово-красный мотылёк, начал переодеваться. Небо было похоже на сливочное масло, в которое добавили чернику и землянику, а леса под ним были что-то около тёмного влажного мха, остывающего после полуденной жары. Натянув широкие коричневые штаны, не до конца застегнув бежевую рубаху с любовно вышитым Кармэлой солнцем на уровне ключицы и запрыгнув в свои слегка не по размеру башмаки, Чесио ринулся в мамину комнату, чтобы подобрать упавший лист. Вчера, сидя на своей низкой кроватке (над ней висел круглый тонкий железный обод, к которому прикреплялась ткань синего цвета с неаккуратными вырезанными звёздами из жёлтого льна — дело рук самого Чесио), мальчик загадал некоему Лесному духу — раз уж все вокруг что-то у него просили, чтобы в конце концов хоть кто-нибудь из ребят согласился лазать с ним по деревьям, заглядывать в гнёзда хищных птиц и зайти по горло в озеро, на котором никто никогда не бывал. Он сам себе придумал, что ответ должен был прийти на прекрасном листочке дерева; как его расшифровать — вопрос иного характера, но Чесио был непоколебим в себе.       Как вор, он на цыпочках забрался в комнату, нашёл под кроватью сначала мамины туфли, потом потерявшийся браслетик из бирюзы и вот свой зеленовато-алый лист. Также, оглядываясь по сторонам, выбежал оттуда и стремглав рванул в свою комнату. Там Чесио стал в последних лучах солнца разглядывать прожилки листа с умным видом, хотя на деле он, конечно, совсем ничего не понимал. Это был просто пятнистый аккуратный лист, гладкий, пахнущий дождём и свободой. Тогда Чесио сказал, что пускай толстые прожилки будут главными дорогами в их деревне, а мелкие — побочными. И самое большое и яркое красное пятно будет являться местом, где его желание исполнится. Чесио долго хмыкал, представлял, как пойдёт до того места, как попытается улизнуть во время прогулки (делал так много раз, но теперь-то было волнительней) и как, довольный, вернётся обратно. Сомнений в том, что это будет не так, не было.       — О! Да! — в радостном нетерпении крикнул он и тут же спрятал лист в карман, когда услыхал, что входная дверь открылась и дом наполнился разговорами о предстоящем ужине. Кармэла звала его, чтобы обработать ранку целебной мазью. Переполненный счастьем, беспричинным, Чесио прискакал на кухню, где уже всё было пропитано вкусным запахом баветте с чесночным соусом, на столе стояло несколько зажжённых свечей, а рядом с окном возился желтоголовый королёк — там, под крышей, было свито его крепкое гнездо. Чесио всегда им восхищался, ведь для него было не иначе как чудом то, как птица плела своё гнездо; мальчик часто забирался туда и всё пытался понять, каким образом так ловко скручены ветки — у него так не получалось. И сейчас, игнорируя возгласы матери сесть нормально и уже наконец дать ей смазать ему повреждённое колено, Чесио уставился в окно, разглядывая бурую с жёлтой «капелькой» на голове пташку, весело напевающую тонко что-то типа «ци-ци-ци». После он неохотно вернулся к столу и, прикусив язык, затянув одну штанину, стал терпеть жжение, когда Кармэла аккуратно смазывала ему колено прозрачной липкой мазью из деревянной баночки.       После ужина Чесио прибежал в свою комнату и, задёрнув ночное небо вокруг своей кровати, вытащил из кармана листок — он подумал, что, когда отыщет своего друга у северных ворот (а, честно говоря, было уже всё равно — мальчишку или девочку; но если девочку, то только бесстрашную и с короткими волосами — чтобы меньше жаловалась на испорченные волосы), то покажет ей или ему вот этот листик и расскажет, что их свёл некий Лесной дух. «А ты знаешь, кто это?» — обязательно спросит Чесио; он подумал об этом и тут же рассмеялся.       Вообще говоря, среди ребятишек было много таких же непосед, по мнению самого Чесио, как и он. Однако им была интереснее площадка для игр, расположенная в южной части деревни, где Чесио знал каждый клочок уже как года три. И вот так вышло, что среди и так немногочисленных парнишек Чесио не сумел отыскать друга, который был бы точной копией его самого в плане жажды приключений. Был хороший друг Карл — миленький высокий блондин со светлыми глазами и родинкой на щеке, но он слишком много думал о последствиях и потому они часто ссорились с Чесио, ведь тот попросту называл его трусишкой. И теперь Чесио не думал, что Карл согласится с ним пойти в северную часть, основываясь лишь на одной карте: на листке пробкового дуба. Ну, а он сам искренне верил, что Лесной дух не должен его подвести, ведь в него так сердечно верила Кармэла. И, видимо, он ей как-то помогал, раз она не жаловалась; иначе, полагал Чесио, смысла верить в кого-то не было никакого.       Он замечтался, а потом услыхал, как дверь в его комнату открылась и задела железные раскрашенные побрякушки под потолком, которые он специально туда повесил, чтобы всегда знать: кто-то зашёл к нему. Быстро спрятав листок под кровать (потому что если кто-нибудь его увидит, то, безусловно, вся магия сразу же уйдёт), он раздвинул свои занавески и увидел на пороге Мирэллу, с растрёпанными мокрыми волосами и в лёгком ажурном сарафане; она была похожа на так называемого ангела с фрески, которую притащил в деревню Луиджи, один из странников, что уходили на целый год и возвращались назад, едва волоча ноги, свою порванную одежду и груз всяких драгоценностей. Чесио, безусловно, подружился с Луиджи и засыпал его вопросами в тот маленький промежуток времени, пока тот находился здесь. Луиджи, вероятно, рассказывал не всё, а всё — просто не успел бы; он обещал Чесио, что, когда тот подрастёт, они направятся вместе с ним в ближайшие города, как два юных брата, и достигнут Рима, Ватикана и даже Венеции. Ещё Луиджи всегда прибавлял: не всё положено знать такому маленькому мальчику, каким был Чесио. «У тебя даже символ „конвольволо“ не проявился! А ты уже хочешь выйти за пределы деревни… Вам на занятиях хоть рассказывают что-то, кроме техники живописи и песнопения?». Чесио отвечал, что они изучали историю их деревни и их рода, но пока всё было как-то неинтересно. Самые истоки обещали рассказать им чуть позже.       «А что за символ „ковольмола“?» — спрашивал Чесио, и Луиджи лукаво молчал, а потом говорил, что в десять лет оно проявляется у всех. И обычно в десять лет всем говорят, кто они такие на самом деле. А в семнадцать лет — говорят уж совсем правду. «И ты не расскажешь мне её сейчас?» — нетерпеливо спрашивал мальчик, сжимая в пальцах безрукавку Луиджи. Тот смеялся (а когда он смеялся, он был очень красив и похож на гордого степного орла) и только трепал мальчика по волосам, шутя, что все мучаются десяток лет, прежде чем узнают это.       Чесио так задумался, что упустил из виду Мирэллу, которая, легко ступая между его полок, что-то с интересом пыталась высмотреть. Она что-то бормотала себе под нос, смешно крутя в пальцах мокрый локон, и наконец дошла до его кровати и посмотрела так, словно увидела впервые.       — Что ты ищешь? — спросил он у сестры, поджав ноги под себя. Она, воодушевившись, что нашла собеседника (а находила она его каждый вечер, потому что каждый день случалось нечто, что требовало чужой помощи), начала рассказывать:       — Мне нужен красный клочок ткани… желательно в виде ленточки и подлиннее…       — Зачем?       — Я хочу пришить её к своей кукле, чтобы на завтрашнем занятии у меня была самая красивая кукла из всех. Противная Элма, ну, та, которая помешана на бантиках, пришила к своей куколке не меньше десятка таких, как будто это розовоглазое чудовище. Я хочу сделать аккуратный и яркий бантик, чтобы Марта, наконец, заметила моё старание… А то всегда Элма да Элма, пропади пропадом её гадкие бантики, выигрывает, а я получаю только второе место! — Мирэлла поджала губы и от недовольства топнула ногой. Чесио ухмыльнулся, выдвинул из-под кровати деревянный ларец, порылся в нём немного, доставая то блестящие пуговицы, то клочки шерсти, льна, то засохшие кисти. Наконец вытащил оттуда длинную красную ленту, даже совсем не помятую, и хотел было протянуть сестре, но тут же остановил руку и хитро улыбнулся.       — Тогда ты завтра говоришь Марте, что гуляла со мной, если она спросит про меня. И если спросит — где, ответишь, что за сараем с коровами, ладно? — Мирэлла кивнула, и Чесио отдал ей ленту.       — И чтобы обязательно выиграла завтра, хорошо? — щёки сестры зарумянились, она улыбнулась и побежала к себе. Раз в некоторый промежуток времени в группах устраивали турниры: кто сошьёт лучшую куклу, кто лучше всех споёт какую-нибудь песню и реже — кто живее всех нарисует картину. Их с детства обучали пока только этим трём вещам: хорошо шить (даже мальчиков!), чисто петь и сносно рисовать. Чесио не любил занятия и идею с этими группами вообще; ему по душе было весь день носиться по небольшой рощице, которая немного заходила на их деревню, собирать там чудесные резные листья, плести венки из светлых пахучих цветков, забираться на шершавые тонкие стволы и рассматривать птичьи гнёзда. Марта — одна из главных наблюдающих за детьми — никогда на него не жаловалась, разве что по малым шалостям, но и не хвалила. Чесио подслушивал их разговоры с матерью как нечего делать, когда Кармэла приходила за ним, а он ещё якобы гулял, а на деле стоял под дверью. Марта говорила, что ему не хватает некоей упорности, но что это такое, мальчик догадывался с большим трудом, а в лицо ему такое никто никогда не смел говорить. Так и выходило, что и вышивал он криво, и петелька у нитки всегда была большая и мешающая, и пел слегка фальшиво, и рисовать любил разве что облака. Но Чесио это никогда не смущало и не расстраивало; он знал, что хорошо справлялся хотя бы с тем, что каждодневно просыпался в пять, собирал лучики от рубинового рассвета в прозрачную банку, закрывал их, приговаривая какие-то самому непонятные слова, и оставлял в тёмном месте — он готовил таинственную смесь, которая бы магическим образом помогла ему. Осталось собрать только звуки первого июльского грома и запах тины в каком-нибудь закутке озера. Чесио уж давно хотел сбежать к ближайшему озеру, ведь, конечно, никто так запросто не разрешал ребятам сходить на него; ох уж эти глупые законы старших!       И почему до сих пор не получалось — мальчишка и сам толком не знал. Но интуитивно понимал: подождать осталось совсем немного…       Чесио вновь задёрнул свои звёздные занавески и принялся разглядывать листок. Было невозможно замечательно, что завтра будет одно лишь занятие с утра — по рукоделию, на котором мальчик покажет, как из кучки шишек, палочек, орехов и сухих листьев он за два дня не сделал ничего. Конечно, Исайа немного пожурит его за это, но, поняв как давнишний мальчишка мальчишку, в итоге простит, потреплет по голове и скажет доделывать прямо сейчас. Этот Исайа был похож заснеженную величавую гору: высокий, черноволосый, с более бледной, чем у остальных, кожей. Он всегда был добр к Чесио и, наверное, единственный из всех учителей слегка поддерживал ветреность своего ученика. Мальчик не совсем это понимал, но вовсю благодарил Исайю за это и за возможность пораньше сбегать с занятия.       А после обеда Чесио будет совсем свободен. И сможет уйти восвояси, будучи под прикрытием Мирэллы. Главное — не опоздать к полднику, иначе могли бы заметить, но Чесио с блаженной улыбкой думал, что справится быстро. Но ведь и после полдника — никаких занятий, значит, у него было гораздо больше времени, чем он думал.       Мальчик подивился тому, как впервые он планировал всё так скрупулёзно. И сейчас он очнулся только потому, что, ворочаясь с боку на бок от завивающихся тонких мыслей, он чуть не упал с кровати.       Ближе к ночи прибежала Мирэлла с громким криком: «У тебя нет горстки желудей?». Чесио нашёл ей и это. Оказывается, сестра опять что-то там придумала насчёт куклы и воплощала в реальность. «Смотри, не перестарайся, а то станешь второй Элмой…». Мирэлла даже обиделась, надула губки и, задев при повороте его щёку копной своих чистых мягких волос, пошла к себе. Вообще говоря, когда волосы у неё высыхали и начинали топорщиться в разные стороны, она больше походила на фырчащего от недовольства ежа, нежели чем на ангела.       Кармэла заботливо пожелала ему спокойной ночи, но Чесио не мог заснуть и часто заглядывал под подушку, где источал свежесть овальный листок. «Что же за невезучесть! — думал он. — Вот наверняка, когда мне надо будет дожидаться первой грозы в следующем месяце, я просто с ног буду валиться от усталости, а теперь я как будто готов резвиться всю ночь!». Однако, решив перебрать по памяти всех ребят, а потом и девчонок, чтобы подумать, кто смог бы стать его помощником, если он сам эту первоиюльскую грозу проспит, Чесио неожиданно для себя уснул, уже сквозь сон повторяя различные имена, вымышленные и реальные, упоминая людей тут существующих и вообразившихся лишь у него в мыслях. «Викензо (ну нет, он жуткий задира), Ариэлла (она всё время просит есть, нет уж, накладно выходит), Дрэго (я с ним дрался в прошлом году, наверное, не стоит), Санто (а вот этого я обзывал девчонкой из-за слишком длинных волос, зря, может быть, но неужели всем нравятся эти длинные патлы, почти до лопаток?), Белла (больше похожа на ведьму — мама про них рассказывала — такая же злая и противная), Крокифисса (тьфу ты, сложное имя, как сейчас смог подумать его? пока буду звать её, уже пропаду), Чиэра (говорят, она странная, к тому же, однажды она съела целый шмоток золы, её потом неделю лечили… не-а, тоже небезопасно)». Имена смешались, образы перепутались, а ответ остался заманчивой загадкой. Но Чесио так, конечно же, и хотел…       Утро прошло в прежнем темпе: в пять — ловля рассвета для сомнительных целей, в полшестого — аккуратная вылазка из окна и задумчивое гуляние по пустому, покрытому нежной дымкой двору, в шесть — ощутимый подъём Кармэлы и её неспешная прогулка до каменной пекарни на углу, в полседьмого — наполненный вкусными запахами дом. Наконец, в семь Чесио залезал обратно, прикрывал окна, ложился в кровать и обволакивал себя небом-тканью вокруг. Чуть позже осторожно открывала дверь мать и, отодвигая занавески в стороны, нежно касалась его щеки, шепча при этом: «Вставай, Чесио, вставай, сыночек». Было что-то в этом почти каждодневном ритуале священное, уютное, навсегда запомнившееся. Тогда, кажется, все были счастливы, а сам Чесио — немного не до конца; оставалось чему-то случиться, чему-то лёгкому и ненарочному, и все эти утра пропитаются смачным, приторным восторгом. Как бы не пересластить…       Накинув вчерашнюю одежду, даже позволив матери пройтись по его непослушным курчавым волосам гребнем, Чесио с нетерпением позавтракал и, прихватив с собой пропахший его сонной подушкой листик и ненужный хлам для рукоделия, отправился вместе с Кармэлой и сестрой в серое каменное здание, находившееся недалеко от их дома, где вечно пахло известью, сеном и пылью, а по комнатам часто летали радужные мотыльки вместе с жуками, прячась от солнечных бликов. Надо всего лишь пройти по песочной дорожке между такими же, как и их, домами, поздороваться со всеми соседями, неспешно пьющими свежевыжатый апельсиновый сок на верандах, свернуть налево, затем ещё раз налево, полюбоваться садом с чудесными махровыми бугенвиллиями тёмно-сиреневого цвета тёти Фелисы (да, той самой) и наконец свернуть в яблоневую рощу, за которой было спрятано небольшое здание. По пути Чесио всегда срывал одно горькое яблочко и тут же съедал, иногда удавалось порадовать себя диким виноградом, оплетавшим стволы тут же. Мирэлла тоже просила достать ей яблочка или виноград, и Чесио скидывал плоды так, что совершенно нельзя было отыскать их в траве. «А вы думали, что лазанье не понадобится мне…» — думал про себя мальчишка и усмехался. Кармэла только с искренней заботой смотрела на них, улыбалась, заправляла выпадающую прядь из тугой, завязанной калачиком косы и перекладывала холщовую сумку на другое плечо.       Наконец они доходили, желали друг другу хорошего дня и расходились в разные стороны: Кармэла, шурша своей красной юбкой, уходила шить бесконечные кофты и безрукавки, Мирэлла, смешно тряся двумя косичками, придерживая подол белого платья и свою грандиозную куклу, спешила на второй этаж, а Чесио плёлся в мастерскую, которая уже гудела, как улей.       Исайа многозначительно глянул на него и, к счастью, отпустил пораньше, удовлетворившись наспех сооружённой совой с отваливающейся головой.       Чесио бежал по пыльным закоулкам между домами, стараясь не попадаться на глаза прохожим. Во дворах резвились коты, совсем уж мелкие ребятишки и целые охапки мотыльков; в пекарню завезли пару мешков муки и свежих фруктов; чуть далее начиналась ярмарка, но Чесио, как бы сильно ни любил такие места, сейчас должен был обойти его стороной: слишком велика опасность встретить знакомых матери и потерять многое. Поэтому пришлось довольствоваться тем, что до носа добирались редкие запахи пряностей, цветов и дорогих шёлковых тканей, а до уха — обрывки бессвязных восклицаний и тихое бряцанье монет. Потом начинался небольшой пустырь, к которому все выходили за водой в колодце, а за ним — оливковые, виноградные и фруктовые рощицы, совсем небольшие, но вдоволь прокармливающие всё население деревни. Здесь вовсю кипела жизнь с утра, ведь растения и деревья надо было полить, но к обеду всё замирало под тягучими лучами жаркого солнца. Чесио мог спокойно пройти между стройных рядов деревьев с жёсткими листьями и почти до одурманивания вдыхать их терпкий запах. Затем, пребывая в эйфорическом состоянии, мальчик наконец свернул на тонкую тропинку; сверился со своей наглядной и точной «картой» и побрёл к самому забору, ведь вокруг были лишь одинокие деревья — своего рода маленький лес в деревне. И никого в ближайшем окружении.       Чесио походил меж тёмных стволов, позапинался об корни, замочил рукава рубашки, пару раз глянул на карту и в итоге в раздумье сел на краю тропинки, не боясь запачкать штаны — они и так уже были все в травинках. Мальчик отказывался верить, что листок обманул его; это что тогда получалось, все взрослые напрасно верили в Лесной дух, раз он не мог банально найти Чесио такого же специалиста по лазанью на деревьях, как и он?.. Мальчик чувствовал себя так печально, что был уже согласен и на Крокифиссу, и на задиру Викензо, но вокруг лишь скучно шумели деревья, а земля под ним медленно плыла туда-сюда тёмно-солнечной массой из-за тени и ветра. Наконец его взгляд наткнулся на невысокий деревянный забор — вот тебе и границы их деревни. Ничего не было видно дальше, но Чесио знал, что за пределами — дикий влажный сумрачный лес, что манил его, не иначе, величаво шумя кроной.       Мальчик внимательно поглядел на пунцовое пятно листа, будто насмехающееся над ним, и потом снова на забор. Пятно не заканчивалось на листе, а будто, если б могло, вышло бы за его пределы… И это ведь значило… Чесио не был трусливым мальчишкой и сам гонял таких, но теперь что-то неуютное и склизкое появилось где-то на уровне живота. Это была тревога, но он с трудом понимал это. Впрочем, одной мысли о том, что ему предстояло увидеть за пределами их маленькой деревушки, оказалось достаточно, чтобы глаза Чесио застлало плотным сладким туманом (уже не возникал вопрос, а что если это нечто могло быть опасным или устрашающим — для мальчишки не было такого слова, когда уже перед ним разверзалась пучина острых впечатлений и пейзажи невиданных мест). Он вскочил, вдохновленный, и на не существующих крыльях сумел запрыгнуть на забор и перелезть его. Какие-то пару секунд, несколько жгучих бликов солнца по глазам, и вот уже его ступни больно ударились о землю, твёрдую землю, другую, как казалось ему, отнюдь не деревенскую, а дикую. Глаза дико перебегали сверху-вниз, потом Чесио даже закашлялся: он забыл дышать, смущённый таким великолепием, начинавшимся всего лишь в паре метров от их поселения. Живописный лес, уходящая вперёд извилистая тропинка, колючие ветки, склоны и рвы, незнакомые странные звуки — всё это было одним большим одурманивающим сном для Чесио, который будто бы заснул, но провалился в чужое царство Морфея, а не в своё.       — И почему эти взрослые прячут от нас такое чудо? Даже бы Карло понравилось, хотя он бы сначала противился и говорил, что ветки оцарапают ему кожу… — уже не имея возможности держать в себе вырывающийся клубок восторга, Чесио воскликнул это и сделал первый неровный шаг по уже совершенно другому миру. Земля была мшистая, влажная, но приятная для ноги; деревья попадались высокие, частые, с иногда уродливыми, торчащими из-под земли корнями. Чесио думал, что это не просто так: они, должно быть, ближе к ночи оживали, вставали на ноги-корни и обсуждали, сколько птиц свило гнёзд за этот сезон в их кронах.       Поначалу мальчишка шёл неспешно, осторожно, пытаясь следовать тропинке, пускай и едва заметной; через несколько недолгих мгновений, когда не было уже ни тропинки, но и ни страха, он ощутил в себе какое-то вдохновение, силу, что толкали его делать безумства и откинуть любую тревогу. Прошло всего ничего времени, но Чесио ощущал, будто родился здесь и жил уже очень давно, только его отсюда забрали и закрыли за забором. Напевая какую-то заурядную весёлую песенку о доброй и злой феях, он бежал, продираясь сквозь заросли, даже с некоторой гордостью терпя боль от царапин, красными чёрточками остававшихся от острых голых веток (вероятно, злых на то, что они голые и уродливые, думал Чесио), и скатывался со склонов, не жалея одежды и попутно собирая латирусы и васильки. Доехал в итоге с невозможно грязными штанами, засаднившей от царапины ногой, зато счастливый и с душистой румяно-голубой охапкой цветов. Потом, не останавливаясь, бежал дальше, а в голове — ни единой тревожной мысли, что он может потеряться. «Ну как тут можно заблудиться? Или попасть в неприятность? Это же большой дом, наш большой дом!.. И почему взрослые такие противные и скучные?..»       По карманам, сминая лист-карту, уже хаотично были растолканы орехи, шишки, удивительные яркие цветочки, даже маленькая железная штучка, похожая на булавку, с камешком посередине, — вообще находка! Чесио радостно кружился, нечаянно уронил цветы, споткнувшись, поэтому оставил себе один василёк, вставив его за ухо. Потом ещё очень долго гулял: нашёл дерево с таким корнем, что там с лёгкостью могли жить они с Кармэлой и Мирэллой, залез туда, рассматривал дерево изнутри, но после неприятного скрежета откуда-то сверху с опаской выбрался оттуда — кажется, там уже кто-то обосновался…       На здешние дубы и буки залезать было сложнее: и выше намного, и коварный лес нагрузил подарками карманы так, что нужно было лезть аккуратно, иначе богатство стремительно летело вниз. Впрочем, так иногда и выходило, и ничем не расстраивало Чесио. Однажды он забрался так высоко, что у него самого закружилась голова от вида снизу, но, перебарывая свою боязнь, он громко крикнул в полутишину леса, и ему показалось, что кто-то ответил ему. Тут мальчишка вспомнил о своей исходной цели и, взирая на россыпь всевозможных направлений, выбрал идти вперёд и слегка вправо; ничуть не логика, просто мимолётное желание.       Под конец Чесио ступал устало, весь взлохмаченный, с сухими листьями и травинками в волосах, с паутинкой царапин, покрывших его кожу, в грязной одежде, но с по-прежнему ярким взглядом и крепкой надеждой на что-то. В ушах зазвенела вода, и он не ошибся в своих ожиданиях: в нос проник свежий запах холодной тёмной воды, заплесневелых камней и душистого камыша. Как раз получится отмыть одежду и прогреться на солнце! А потом, вероятно, надо будет возвращаться: время близилось к полднику, а сегодня за ними приглядывала Марта, а она была бдительной и пунктуальной, и иногда — такой приставучей! «Получается, на меня похож разве что сам лес… Конечно, это замечательный, щедрый друг, но ведь почти безголосый и почти совсем необъятный, а я хотел, чтобы я мог дотрагиваться до него, когда захочу что-нибудь сказать, измутузить в земле, если разозлит, и послушать, что он думает насчёт моей идеи со сбором звуков и ароматов в банку, я планировал добавить туда ещё несколько цветков, видевших горе и восторг, а также веточку аниса — вот не знаю почему!»       Как всегда, перейдя от одной мысли к другой, Чесио, опустив взгляд вниз и шевеля губами в такт своим беззвучным словам, не заметил, как обошёл кусты и перед ним открылся каменистый неровный берег и узкая, лоснящаяся в летнем солнце речка. Услыхав шум так близко, он поднял взгляд и от неожиданности отпрянул, почти упал в кусты вереска, полностью туда забравшись, собрав на себе все его мелкие сиреневые цветочки. Конечно, вереск не захотел его спасать, а расшумелся, хрустнув обломанными ветками; потом Чесио забрался глубже, но, конечно, было поздно.       На одном из валунов сидел, придерживая сумку и ополаскивая лицо водой, мальчишка, такой же, как он, может, чуточку выше и старше. На шум он обернулся резко, и его голова была направлена ровно в сторону вереска, где сидел Чесио. Тот и сам не понял, чего так напугался, но в таком безлюдном месте увидеть паренька оказалось целым ярким, как вспышка, событием. Он был черноволосым, довольно высоким, с короткой стрижкой, с широким лбом и тёмными, казавшимися угольками на его бледном лице глазами; из одежды на нём были широкие серые штаны, длинная тёмно-зелёная рубашка с накинутой сверху лёгкой безрукавкой. Между ними было не так много, но и не так мало метров: достаточно, чтобы Чесио видел лишь набросочный портрет незнакомца, но при этом не мог угадать эмоции на его бесстрастном (так казалось из кустов) лице. Почему-то он напомнил Чесио горделивого принца из какой-то забытой сказки, которые пачками и в уме приносил с собой Луиджи; конец у неё был печальный — если Чесио верно помнил, то принца превратили в пепельного ворона. И, в каком-то смысле, незнакомец даже походил и на такого ворона. «Может, это он и есть?..» — пока мальчик серьёзно пришёл к такому выводу, «принц-ворон» сделал пару чётких, но осторожных шагов в его сторону, держа за спиной палку. Чесио был замечен.       — Если там кто-то есть, то выходи! Я тебя заметил! — голос звучал грубо для принца, недостаточно зло — для ворона. Но его хотелось слушаться, и Чесио, сжав кулаки, понимая, что сейчас надо будет договариваться с этим вороном, сглотнул плотный комок волнения и наконец вылез из кустов, попутно отряхивая себя от цветков. Он сделал пару шагов к незнакомцу, и между ними стало что-то около четырёх метров, хотя Чесио плохо понимал на деле, что такое четыре метра. Принц-ворон слегка отпрянул, когда увидел его, палку тут же опустил, но не выкинул из рук. Вблизи его лицо можно было рассмотреть лучше: губы покусаны, на правой щеке несмытый след от черники, её тут много росло, на левой — длинная царапина от надоедливых веток можжевельника, а на шее виднелся серый квадратный кулон. «Наверное, там хранится заклятие, от которого он ещё сохраняет человеческий вид…» — рассуждал Чесио, а потом вспомнил, что ему надо бы что-нибудь сказать, а то незнакомец сочтёт его невежливым.       — Господи! Ты кто такой вообще? — спросил в явном удивлении принц-ворон, сузив глаза. — И что ты делаешь в таком Богом забытом месте?       — Я Чесио, — мальчик попытался улыбнуться. — Но это ведь тебе всё равно ни о чём не скажет. Меня привёл сюда вот этот лист… — он достал из кармана поочерёдно шишки, цветы, какую-то сухую мелочь и только потом — листик. — Я загадал не так давно, чтобы Лесной дух указал мне, где находится человек, похожий на меня, чтобы я мог кидаться с ним и в него виноградинами, воровать апельсины и сбегать к озеру. А то у нас в деревне почти все мои знакомые — такие зануды и скучные, что я совсем уже потерял надежду… Знаешь, у меня есть друг, Карло, но ты бы видел его — ради своей одежды он ни за что бы…       — Боже, как ты много болтаешь! — перебил его незнакомец и отбросил палку в сторону. — Причём тут этот лист?       — Ну, его самое красное пятно — это место, где я встречу такого друга. А он сам — карта нашей деревни. Так я вышел за её пределы и пустился куда глаза глядят.       — И что же вышло? — парнишка скрестил руки на груди, а его взгляд стал пристальнее. Чесио решился сделать пару шажков и с радостью обнаружил, что принц-ворон не был против, а также мелко шагнул вперёд.       — Ну, сначала я не нашёл никого и подумал, что только сам лес может быть мне другом. А потом вышел сюда, чтобы смыть грязь с одежды, и увидел… тебя. Не веришь? — увидав сжатые губы того, Чесио хмыкнул и таки решился подойти к нему совсем близко. Вблизи он не казался страшным, только слишком серьёзным, но Чесио радовало то, что он так быстро понял его. Вообще, столько раз мать ему говорила, что он болтает слишком много и не по делу, а знакомиться с ним — сущее мучение, потому что только чёрт мог разобрать, что он нёс. Но Чесио всегда говорил то, что, по его мнению, лучше всего подходило для знакомства. И сухие, совсем бессмысленные вопросы о месте жительства и возрасте с именем его совсем не устраивали и ничего ему не говорили.       — Ну… смутно верится, честно говоря. Это что, какая-то магия?       — Нет! Вообще нет! Просто есть некий дух, и он всем помогает. Ты не знал? И вот он мне помог, оказывается. Смотри, вот этот лист, — Чесио протянул его незнакомцу, и тот осторожно взял его. На секунду их пальцы соприкоснулись, и мальчик ощутил, как кожа на его руке подёрнулась лёгкими пупырышками от холодных пальцев принца-ворона. Несколько моментов тот смотрел на лист, серьёзно думая, а затем отдал его обратно.       — Как ты это понимаешь? жуть какая-то… То есть, ты не заблудился, ты не похож на лешего и на вора, потому что слишком красив и юн, хоть и неопрятен, и, значит, совершенно не опасен, — словно рассуждая вслух, проговорил незнакомец, смотря то ли на него, то ли сквозь него.       — Ну да, — Чесио решил улыбнуться и стал вертеть в руках лист, думая, что принц-ворон всё же, получается, и есть конечная цель, к которой его вывел лес? Внутри него бурлила примерно такой же силы речка, как и рядом, только из эмоций и странных чувств; для него это было странное течение, и поэтому от переизбытка он отказался молчать.       — А знаешь, ты в принципе похож на меня… Ты такой же бесстрашный, раз зашёл в такую глубь леса. Я не знаю, как тебя зовут, но буквально минуту назад, когда прятался в кустах, придумал тебе кличку: принц-ворон, как тебе? — Чесио заглянул ему в глаза и увидел полное изумление.       — Почему такая? — задумчиво выдал незнакомец.       — Ты похож на принца из одной сказки, он тоже был с тёмными волосами, ужасно горделивый, и мне показалось, что ты такой же, ну, по крайней мере, когда я видел тебя из кустов и ты резко повернулся на звук… что только не придёт в голову… — Чесио тараторил и не сводил взгляда с, оказывается, таких же оливково-коричневых глаз собеседника, как и у него. — Я не помню ни названия, ни сюжета, если хочешь, спрошу у мамы. Но в конце его превращают в ворона в отместку за его горделивость и ещё за что-то, не помню… Ну, ты не думай, что ты точно такой, как он, просто первая мысль. А то совсем не знаю, как тебя звать…       — Джованни, — коротко выдал он и кивнул, изобразив на лице почти взрослую ухмылку. — Но кто-то иногда коротко называет просто Джонни. И горделивость — может, вполне и моё качество. Да и быть вороном — откуда тебе знать, хорошо это или плохо? Может быть, тому принцу это было в радость. — Чесио охнул: он и не задумывался о таком.       — Ты прав. Всякое может быть. Что ты тут делал? — Чесио подошёл к кромке реки и заглянул в неё, увидав своё растрёпанное, полное цветов и веток отображение в воде, и стал отряхиваться, осыпая неровную гладь мелкими лепестками, однако василёк оставил. Джованни присел рядом на камень и положил сумку рядом с собой.       — Я собирал ягоды. Меня послала мать набрать немного черники, я увлёкся и зашёл слишком далеко. Потом черника перестала вмещаться только в сумку, теперь она и у меня в животе. И вот пытался умыться…       — Черника — вкусная ягода. Нам редко разрешают её есть почему-то… Ты не до конца стёр, — Чесио набрал в ладонь воды и аккуратно коснулся его щеки своими пальцами, чтобы стереть. Джованни не противился, только смотрел куда-то на реку и отчего-то позволял, забыв про горделивость. «Или не принц-ворон? Да он таким только представлялся!». Когда дело было сделано, Чесио присел рядом и вновь достал из кармана листик.       — Твоя деревня далеко? — спросил Джованни.       — Я точно не знаю. Я просто шёл, куда глаза глядят.       — И ты не заблудился? Я вот по одной тропинке шёл, чуть не потерялся. — Чесио казалось, что Джованни начинал заботиться о нём. Уж совсем он не был страшным, только голос грубый и взгляд недобрый.       — О, нет! — мальчик распластался на холодном камне и поглядел вверх, где среди крон виднелось бирюзовое с прожилками белого небо. — Я здесь чувствую себя, как дома. Даже лучше, чем в деревне…       — Почему у тебя в карманах полно всякой чепухи, а в волосах нет разе что шишек? — Джованни критически оглядывал его, а потом запустил руку в его мягкие волосы, и Чесио почувствовал, будто само небо проникло в его мысли с этой рукой. Джованни отбрасывал цветочки и листья и какую-то другую шелуху (и спасибо вереску, что лепестки остались ещё на рубашке, на штанах), а Чесио думал, что, без сомнений, он уже нашёл того друга, которого загадывал. Он сильно и жутко отличался от представлений, но был непреодолимо хорош; они были похожи, хоть Чесио и знал его две минуты от силы, но свято был уверен в этом, но похожи как-то по-другому, как похожи разве что две бесконечности: небо и земля. Мальчишка смотрел на небо, слышал недовольное бормотание Джованни и понимал, что Лесной дух был существом не без хитрости, зато с фантазией.       Чесио резко приподнялся на локтях, и Джованни удивлённо отдёрнул руку, будто побоялся, что что-то сделал не так. Мальчик улыбнулся ему и заговорил:       — Но зачем тогда вообще гулять по лесу, если нельзя забить карманы всякими чудесными штуками? — Джованни явно не разделил его восторга, только задумчиво ухмыльнулся. — Ты любишь лазать по деревьям? — вдруг Чесио понизил голос, словно говорил вслух серьёзную тайну.       — Да, отчего же не любить? Мне кажется, это должен любить каждый мальчишка… — он был искренне удивлён и даже рассмеялся от этого вопроса; Чесио вздрогнул: он и не думал, что этот парень умел смеяться. А смеялся он звонко, отчаянно и печально. Может, так смеются только вороны, которые всё же не хотели превращаться из принцев в птиц?       — Ну, каждый не каждый… Вот я уже говорил про Карло — своего друга — это ведь сущая девчонка, получается! Я пытался вчера ночью подумать, кто ещё из моего окружения мог бы так же, как я, любить лазить по деревьям, но в голову приходили разве что какие-то задиры и драчуны, которые любили хоть падать с этих деревьев, но были такие противные… А когда я погулял здесь, то ведь вообще отчаялся, знаешь. — Чесио привстал и направился к воде, набрал в ладонь воды и стал оттирать пыльные и грязные следы со штанин, с рубашки. — Никого, только птицы где-то наверху кричат, а вниз, правда, не спускаются, и под огромным корнем дерева мне из него кто-то недобро ответил, говоря уходить…       — Из какого-такого дерева? — Чесио обернулся и с удовлетворением обнаружил приподнятые в изумлении брови и приоткрытый рот; не было чувства более приятного, чем то, когда находишь себе слушателя. Мальчик привык, что в деревне от него поскорее хотели избавиться и быстро уставали, отправляя восвояси или срочно находя себе дела, даже Кармэла — и та грешила этим. А этот парень — слушал спокойно, заинтересованно, даже требовал подробностей. Отвернувшись обратно к речке, чтобы скрыть свою улыбку, расплывшуюся непозволительно широко, Чесио заговорил:       — Ох, ну это далековато отсюда, наверное, а так бы я показал. Ближе к нашей деревне начинается гряда из деревьев, у которых корни настолько выпирают наружу, что под некоторые можно беспрепятственно залезть и распрямиться, а я отыскал такое, в котором смогла бы нормально зажить вся моя семья: мать и сестра Мирэлла. Но откуда-то сверху, вероятно, из самого дерева, некто стал по-злому скрестись, и я подумал, что меня выгоняют. Не буду же я тягаться с самим обитателем этого дерева, он всё-таки дольше меня там жил и, наверное, выглядит как-нибудь уж совсем по-ужасному, чтобы другим неповадно было забраться в такой прелестный природный дом… — Чесио краем глаза наблюдал: Джонни не сводил с него взгляда, не шевелился, пока тот рассказывал, ему даже казалось, что задерживал дыхание. Наконец Чесио оттёр все более видные пятна и остался доволен. Развернулся к Джованни и улыбнулся, чувствуя, что валун всё же уходил куда-то из-под ног, когда он смотрел в эти почти похожие на его глаза, только более тусклые из-за того, как если бы этот парень очень часто грустил.       — А почему бы и не потягаться с ним, хм? — вдруг медленно, как бы продумывая каждое слово, выдал Джованни и пригладил встопорщенные волосы. — Нет, ну правда! Если он такой злой, надо бы проучить его. Только нападать, конечно, когда у тебя в карманах всего лишь цветочки и орехи, совсем бессмысленно. Надо запастись длинным сияющим мечом и бесстрашно пойти вглубь, пусть там живёт хоть сам василиск. — Чесио восторженно смотрел на него и едва сдерживался, чтобы не закричать «да», не запрыгать и не захлопать в ладоши. А принц, оказывается, знал гораздо больше его…       — Но… кто такой василиск? — задумавшись, вдруг выдал мальчик и присел напротив Джованни, чтобы видеть каждую его эмоцию, каждое недовольное фырканье, каждую морщинку около рта, когда тот улыбался. Ему казалось, что он уже хотел полностью нырнуть в душу этого уже с трудом называемого теперь незнакомца.       — Ты что, не знаешь? Какая-то у вас слишком глухая деревня. Василиск — это петух с крыльями дракона и хвостом ящерицы, — Джованни понизил голос и даже пару раз оглянулся вокруг себя, будто сам василиск мог подслушать его сейчас и обидеться. Чесио попытался представить, подняв взгляд наверх и наморщив лоб. Тут же послышалась усмешка со стороны парня: — Ты хоть знаешь, как выглядят эти существа? Которых я назвал?       — Да знаю! — Чесио нахмурился и, в душе всё-таки едва сдерживая смех, толкнул Джованни в колено, как бы показывая свою обиду. Тот расхохотался и только потрепал его по голове.       — А то у тебя такой вид, словно ты едва понимаешь, о чём я говорю. Знаешь, ты всё же странный малый. Тебя радует абсолютно каждая мелочь, ты бегаешь по глухому опасному лесу с цветами и охапкой рассказов, а ещё живёшь довольно далеко отсюда, если верить тому, что говорят в нашей деревне. Но ты здесь будто и вправду хорошо вписываешься. Ты почему-то слишком красив для неаккуратного мальчишки, и мне до сих пор кажется, что ты пришёл ко мне из какого-то другого мира. И мне сложно привыкнуть к тому, что ты такой… такой среди этого мрачного леса, — подперев голову рукой, вдруг разошёлся Джованни.       — Он не мрачный! — воскликнул Чесио, довольно улыбаясь. — А я… я всегда такой. Но, послушай, если я пришёл из другого мира, тогда и ты — оттуда же. Ты просто скрываешь от меня то, что ты принц-ворон — ну, горделивость, что ли, не позволяет. Но я-то вижу… — Чесио подобрался к нему ближе и схватил за локоть, будто побоялся, что, услыхав такое разоблачение, Джованни тут же превратится в ворона и улетит далеко-далеко.       — Господи, ну ты и… И что, у вас вся деревня таких же, как ты? — Джованни аккуратно вытянул из его курчавой пряди тонкую веточку и пару колючек, запутавшихся в волосах.       — Не знаю, мать говорит, что я такой в единственном экземпляре. Но, по-моему, она это упоминала, когда я приходил в разорванной одежде и весь в грязи, — Чесио отпустил его локоть, но не отодвинулся, чувствуя боком тёплое тело Джонни.       — Но всё-таки, — вспомнил мальчик, повернувшись к нему и увидав его лицо в профиль, — если даже и пойти с мечом на живущего в том дереве, пусть это и будет василиск, хотя я представил и даже посмеялся над ним, ну, это ведь просто слишком большой петух, даже смешно! Так вот, если и пойти, то что будет потом? Просто эти деревья ближе к ночи встают на свои ноги-корни и начинают блуждать по лесу, это точно! Вдруг они разозлятся на то, что мы выгнали их давнего жителя, и будут мстить нам?       Джованни хмыкнул и вполоборота повернул голову к нему.       — Об этом я не думал… Разве они могут так запросто гулять по лесу? Откуда тебе это знать?       — Могут! Послушай, это достаточно увидеть один раз и ты тоже поймёшь, что это происходит в действительности! — Чесио даже вскочил на ноги и коснулся рукой плеча Джованни, заставив посмотреть себе в глаза. — Их корни растут так, словно они не успели добежать до своего прежнего места и застыли на очередном шаге с первым лучом солнца, омертвляющим их. И так каждый день! Поверь мне… — добавил тише, пытаясь умерить свой пыл и не напугать только приобретённого слушателя. Джованни рассмеялся и лукаво на него глянул.       — Допустим, что верю, но звучит, конечно… словно сказочка для малышей. Тебе самому-то сколько лет? — Джованни встал с холодного камня и выпрямился во весь свой рост, и будто бы упоминание про возраст сделало Чесио вдруг меньше, и он заметил, что на самом деле почти на голову ниже своего друга. Приподняв подбородок и уперев руки в бока, он важно ответил:       — Вроде бы, семь с половиной. Я не маленький! И это не сказки.       — А я тебя на три года старше, и, поверь мне, за эти три года что-то неумолимо меняется… Вот видишь, я уже не верю в оживающие деревья и один отправляюсь в лес, кишащий дикими зверями. С одним ножиком, — Джованни сделал пару шагов мимо него и остановился невдалеке, хлопнув себя по поясу, где находился чехол с маленьким ножом, и усмехнулся. Чесио повернулся к нему и задумчиво окинул взглядом.       — А когда вернусь, мне надо будет присмотреть за младшим братом, помочь матери разрубить дрова и сходить с отцом на скотобойню… — Джованни приопустил голову и печально улыбался. — И что же это происходит, Чесио? Лучше бы я остался в тех временах, когда, как и ты, верил во всё это чудо.       — Да это же не чудо, а просто обычное событие! — не унимался мальчик и вновь стал крутить в пальцах мистический листок, из-за которого он был здесь и разговаривал с этим парнем. — Ну, хочешь, я тебе покажу. Только не сегодня. Но нужно приходить ночью. Согласен? Или боишься? — хитро зыркнув на него и увидев вызывающий взгляд от слова «боишься», Чесио довольно улыбнулся.       — Не боюсь я, эй! — Джованни приосанился и поднял голову чересчур высоко. — Я думал, что это скорее ты не сможешь отпроситься у своей мамы… — он подошёл к нему ближе и приподнял за подбородок двумя холодными пальцами.       — Я уже давно ни у кого не отпрашиваюсь! — важно заявил Чесио и упрямо потряс головой, чтобы сбросить жгуче холодящие пальцы с лица. — И сейчас я здесь, так далеко, но тоже ни у кого не отпрашивался.       Несколько секунд они пытались прожечь друг друга вызывающими одинаковыми взглядами, но в итоге только расхохотались, осознав, что имели дело с человеком не из робкого десятка. Потом решили перейти на другую сторону речки, где берег был полностью залит жарким полуденным солнцем и можно было немного погреться на сизых камнях. Река была не широкая, а недалеко находилась целая россыпь валунов, заграждавших течение; по ним, аккуратно прыгая, иногда поскальзываясь, но ни разу не упав, перебрались Чесио и Джованни. Там, сев у кромки и сняв башмаки, они позволили холодной воде плескаться по их ногам, а солнцу — пригревать их макушки. Быстро договорились встретиться тут же через три дня — почему именно через три, никто из них не знал, просто как-то одновременно выкрикнули и были вполне себе счастливы этим заявлением. Чесио был, как ни печально, привязан к жутким занятиям ненужного «приобщения к высокому», как говорили их наставники, а у Джованни, думал он, были свои дела, которые не могли позволить ходить каждый раз в лес, ведь жил он далековато от него. Тут же согласились, что ещё через три дня, правда, ночью, пойдут смотреть на оживающие деревья; Джонни подшучивал, не испугается ли сам Чесио и не откажется ли от похода в нужный момент? Чесио только недовольно толкал его в плечо и говорил, что поведёт его ещё в жилище под деревом того самого хоть василиска — и «посмотрим, кто убежит от скрежета первым!».       Потом Джованни угостил его черникой: ополоснутая в прохладной вкусной воде ягода казалась ещё более свежей и сладкой. Перемазавшись ею до такого состояния, что, наверное, их мамы бы не узнали в них своих сыновей, они, смеясь, ещё долго оттирали синие губы и чёрные пальцы; уже не чувствовали их из-за ледяной воды, а сок всё не отмывался! Чесио вдруг вспомнил, что уже опоздал на полдник, но нисколько насчёт этого не волновался: что-нибудь наплетёт Марте, она уже привыкла к его постоянному вранью и резкому исчезновению. Конечно же, новый друг был куда желаннее полдника; осторожно узнавать о нём, таком резком, иногда самодовольном и гордом, было слишком радостно для мальчика. Он сам тараторил о разных невероятных вещах и пытался зачем-то уместить свою семилетнюю жизнь (ну, с того момента, как он помнил) в свой бедный словарный запас, но не получалось, и он с упорством подбирал их, нужные выражения, и всё считал, что выходило не так хорошо.       — …Ну, а вчерашнее моё достижение: я превратил таки Мирэллу в лесную фею! Я не рассказывал ещё о ней? Она старше меня, но чуть младше тебя. И скоро ей откроется какой-то символ, ковольмола называется, ты не в курсе? — Джованни качал головой и хмурился. — Ну, и неважно ведь. Мне Луиджи о нём рассказывал, это наш путешественник. Он уходит через лес куда-то дальше, рассказывает о каких-то больших… го-ро-дах, — по слогам произносил Чесио это непривычное для него слово и смеялся. — Это один из любимых моих персонажей в деревне. Жаль, что совсем недавно он вновь отправился в путь, но я буду ждать его год или больше, если понадобится. Мне так не хватает того, что происходит снаружи. Ведь я понял, что мы будто взаперти от остального мира, отрезаны лесом, который нас приютил. И до ближайшего озера нам далеко, и до селений других — получается, тоже. Может быть, все думают, что вокруг всегда ходят живые дубы и никогда не замирают, и боятся этого? Надо бы тогда рассказать всем, что снаружи нет ничего страшного… Так, о чём я говорил?       — О сестре, — спокойно замечал Джованни и едва сдерживал уголки губ, чтобы они не расплылись в разные стороны.       — Точно, Мирэлла! Она неплохая девчонка, но капризная, ты бы знал. И что плохого в том, если ей идёт быть феей? Пусть даже ради этого придётся пожертвовать своими волосами… Надо будет сегодня ещё раз попробовать!       — А ты не думал, что она не хочет становится феей, всего-то на всего? — полушутя, полусерьёзно добавлял Джонни, гремя собранными камешками в руках и поочерёдно кидая их в речку. Чесио, отбирая у него камни, говорил:       — Нет, это невозможно! Знаешь, я тут вспомнил вот о чём: я ведь забыл баночку, в котором собраны все первости мира!       — Господи, кто-кто?.. — закатывая глаза, не уставал изумляться Джованни. Чесио сначала улыбнулся, а потом задумался:       — Слушай, а почему ты часто произносишь «Господи», «Боже»? Это кто такие?       — Ну, изначально это был дух…       — Ах, это дух! Ну, тогда понятно. Просто имя такое, верно? Ну и странные у вас там законы, мы его так и зовём… Впрочем, теперь про первости — это есть такое слово. Ну, я его придумал, хотя никому оно не нравится. Это я решил взять банку и собирать самые первые лучи рассвета, потом мне понадобится первый июльский дождь и ещё… — Чесио говорил-говорил-говорил и чувствовал себя невозможно хорошо: хоть Джонни часто не был с ним согласен или останавливал, но он его слушал и своим уже не таким наивным умом что-то заключал. И Чесио надеялся, что он заключал что-то ну хотя бы неплохое про него; за какой-то час мальчик считал, что знал принца-ворона всю свою жизнь. Ну, а если не знал, то охотно представлял и потому узнать было легче, хотя всё же представление сильно отличилось от действительности.       Солнце перебралось дальше, а рассказы так и не заканчивались; следуя тёплому маслянистому пятну, они перебрались на большие угловатые камни и, полулёжа, устроились там. Чесио прервал рассказ о том, как однажды нечаянно разрезал любимую мамину юбку, потому что ему требовался клетчатый кусок ткани для поимки огненного мотылька — без этого никак, а что из того выйдет, мальчик и сам смутно понимал, и достал из кармана листок.       — Возьми его. Когда-нибудь он, правда, превратится в труху, но до поры до времени пускай напоминает тебе обо мне. Благодаря ему мы с тобой познакомились. И ты теперь мой друг.       — Ты считаешь друга каждого человека, которого знаешь от силы день? — всё же принимая подарок, степенно спросил Джованни.       — Нет. Но нас свёл сам лес, а природа, нас учили, никогда не ошибается. Ты… какой-то другой, — Чесио лежал чуть ниже, на животе, и рассматривал трещины, вертя в руках вытянутый из-за уха василёк. — И я вот честно никогда бы даже не смог представить кого-то такого, кто звучал бы как ты, выглядел бы, как ты. Кто бы так удивительно рассуждал и не упрекал меня в том, что я слишком какой-то и недостаточно такой-то. Ну… я не знаю, — сдался мальчик и расстроенно вздохнул, понимая, что мысли вулканом извергались из его головы, но никак не превращались в лёгкий пепел, чтобы долететь до губ и стать произнесёнными.       — Ладно! — по плечу неожиданно похлопала прохладная ладонь, а голос капельку смягчился; Чесио ощутил свои румяные щёки и поднял взгляд наверх. — Можешь считать, что ты мне нравишься… пожалуй, так, — в одну секунду Джованни распластался на камне, лениво проговорив все эти слова, словно это было нечто мелкое и едва значимое, а сам делал вид, что беззаботно смотрел в небо и ничему не придавал внимания. Может, так оно и было, но Чесио тут же ощутил, что друг каким-то странным образом узнал все его мысли и не облачённые вслух слова. Понял их и согласно ответил. Руки слегка задрожали, а голос перекрыло изумлением; чувство, похожее на чудесную яблоню в начале мая, которая зацветала крупными турмалиновыми цветками, нежно запульсировало в его груди. Но Чесио, конечно, не придавал ему значения, а только наслаждался приятной дрожью и даже некоторым волнением. И совершенно сумасшедшим восторгом: «О лесные духи, я ему понравился! Теперь у меня есть бесстрашный друг, который, к тому же, принц-ворон. Расскажи кому — не поверит…». Пока он с придыханием думал об этом, Джованни небрежно бросил:       — Эй, цветочный мальчик, расскажи мне ещё что-нибудь. Только теперь давай о… ну, например, своём доме. Или о том, зачем тебе наблюдать каждый раз за корольком над окном или впускать в комнату мотылька… Слушай, это все твои странности?       — Нет! Ещё я с утра выпиваю каплю осевшей росы, вдыхаю плотный туман, только если он собрался после красной луны или красной молнии, иногда, когда не лень, собираю апельсины с чатинками — они вкуснее, а если нет апельсинов, то мне хватает кедровых орешек. В обед я люблю пропадать на дворе за стойлом с коровами, иногда захожу к лошадям: они так смешно фырчат, и я потихоньку лакомлю их морковкой, пока никто не видит. Ещё на том дворике можно всласть поваляться в сене, скрываясь иногда от рано просыпающихся владельцев стойла, и…       — Подожди! Я понял.       — Что ты понял? — на лице Джованни виднелась искренняя улыбка, почти детская и прекрасная.       — Что ты странный, но… совершенный. — Чесио не совсем понял последнее слово, но неосознанно покраснел, опустив голову ближе к холодному камню, чтобы остудить щёки, и был окончательно счастлив. — Впрочем, продолжай. Мне нравится слушать твой голос. Он похож на мягкий рокот волн.       — А что такое волна?       — Волна — это когда так… — Джованни резко вскочил с места, подбежал к воде и резкими движениями руками стал забрызгивать Чесио. Тот вскрикнул от неожиданности и подпрыгнул.       — Почти так… только сильнее… я б даже сказал: вот так, — он развёл руки пошире и окатил Чесио ещё раз. Тот визжал от холода и неожиданности, но и смеялся одновременно. Подбежал к берегу и, ступая по склизким камням на дне, задорно спросил:       — Вот так? — вода захлестнула Джованни по пояс, отчего тот охнул. — Или всё же так? — теперь принц был окачен водой с ног до головы: чёрные мокрые волосы прилипли ко лбу, по удивлённому лицу стекали ручьи. «Ну сейчас кто-то получит!». Чесио помнил: было холодно, скользко и очень весело. Несколько раз они падали, потом наконец сцеплялись и, катаясь по дну, барахтались на мели; мальчик успел ощутить, что волосы Джонни были жёсткими и пахли костром. Ни разу в жизни он не чувствовал такое внеземное счастье, когда отползал на берег вместе с Джованни на солнечное место, когда они, распластавшись рядом, прикасаясь друг к другу плечами и ногами, лежали и тяжко дышали, пытаясь увидеть небо сквозь мокрые ресницы и запутанные волосы, старались унять частое и слишком радостное сердцебиение и вспомнить прерванную нить разговора.       — Я живу… в не совсем обыкновенном каменном доме… там появилось на свет много-много желтоголовых корольков… — задыхаясь, продолжил Чесио и сплюнул воду. — Но сложнее всего будет представить мою комнату…       — Это уж точно! — усмехнувшись одним уголком рта, Джованни перевернулся на бок, чтобы видеть его. Его дыхание шевелило высыхающую прядь Чесио и отдавало черникой и прохладой.       — Ладно, а твои родители? Кто они?       — Мои кто? — Чесио повернул голову к нему и удивился, как неожиданно слово резануло слух; он вдруг вспомнил, что сегодня нечто подобное в речи Джованни казалось ему необычным.       — Ну… родители. Отец и мать, — Джонни вскинул брови и пристально на него посмотрел. Чесио хмыкнул и полуулыбнулся.       — Ах, ты про маму! Я не знаю, что такое отец. Мама у меня шьёт рубашки, ну, наподобие тех, которые мы с тобой носим. И вот это солнце… — он показал на вышивку на груди, — тоже она сделала.       — Ты не знаешь, кто такой отец? Правда? — Джованни был так неподдельно удивлён, что Чесио даже смутился: вдруг он и правда не знал каких-то слишком важных для мальчишки вещей и сейчас только позорился перед новым другом?       — Это, ну… типа мамы, только мужчина. Он тоже твой родитель. И заботится о тебе. Тебе немного не повезло. С отцами довольно весело, хоть они и бывают строги и иногда могут выпороть ремнём.       — Хм… — Чесио всерьёз задумался. — Я не помню, чтобы кто-нибудь называл кого-нибудь своим отцом. Может, это у нас по-другому называется? Потому что я знаю кучу взрослых дядь, с которыми весело и иногда они бывают строги, но, конечно, не ругают таким образом. — Мальчик запустил руку в карман и с жалобным вздохом вытащил склизкую намокшую бурую кашу из сплётшихся травинок, цветов и орехов — он забыл про них, когда пытался сделать большую, чем у Джованни, волну. Невредимой осталась только булавка, а всё остальное пришлось выкинуть.       — Нет, тогда ты точно из другого мира, — решительно заключил Джонни и сурово хмыкнул. — Мне иногда кажется, что я повернусь, а ты, цветочный мальчик, станешь и впрямь цветком, м?       — Мне нравится имя цветочный мальчик… — довольно улыбнулся Чесио и вдохнул полной грудью. — Не поверишь, но иногда и мне самому кажется, что скоро я обращусь в какой-нибудь цветок и стану чувствовать весь лес целиком, — он прикрыл глаза и ощутил, как ему легко и невозможно просто всю вечность лежать здесь, около реки, и рассказывать-рассказывать самому принцу о своей жизни как о жизни волшебной, магической, сверхъестественной (хотя ничего такого там не было), а, когда закончатся истории, взять Джованни за руку и пуститься к озеру, к горам, к равнинам, чтобы создавать новые истории и вечерами перед жарким костром пересказывать их. Это было и правда чудесное будущее.       После этого Чесио говорил о чём-то ещё, о чём-то лёгком, красочном, звонком и пропитанном сладким запахом тенистой рощицы, в которых он часто представлял, как будет рассказывать свои невероятные истории кому-то. Джованни перебивал, хмурился, не соглашался, резко настаивал на своём, в конце концов, смеялся над ним как над глупеньким, но, видно что, был совсем счастлив, лёжа сейчас вдалеке от своего дома, от своих проблем, брата, матери, некоего отца и порки ремнём. Были только они, зелёные своды над головами, прекрасное лазурное око, старавшееся растянуть для них время, и журчащая прохладная река, манящая в свой зеркальный, но будто совсем похожий на наш мир, но ведь по факту решишь туда попасть — и только почувствуешь каменное дно; река, конечно, была хитрой.       Чесио ощущал, как где-то в области грудной клетки затрепыхалось нечто, похожее на ажурный цветок, нечто лёгкое, капризное, быстрое и переменчивое. Оно задрожало и старалось вырваться изнутри; Чесио мысленно старался договориться с ним, но оно совершенно никого не слушало и только касалось лепестками его рёбер ещё сильнее. Случилось это, когда они замолчали, рассказы, естественно, ни в коем случае не закончились, Чесио просто думал, как интереснее рассказать о своей недолгой дружбе с ежом, что почти каждое утро носил ему на своих колючках мелкие фрукты, даже ждал его некоторое время, а потом, к сожалению, пропал. Солнечное пятно покинуло их, и только мягкая, почти осязаемая и гладкая тень деревьев накрыла теперь с головой. И вот, неожиданно среди этого всего, а в груди расцвёл какой-то цветок и нервно затрепетал лепестками. Это было нечто хорошее, чувствовал мальчишка, но с привкусом горькой неизвестности, которая, как известно, тяготила. Краем глаза он смотрел на лежавшего рядом Джонни, и ему казалось, может, и слишком наивно, глупо казалось, что у того в груди тоже некто неспокойно скребётся и просит чего-то, чего ты ему дать не можешь. И его едва видное дёрганье губами — просто попытка договориться с этим цветком или кем-то другим.       — Почему у тебя два имени: Джованни и Джонни? Они звучат, как два разных, — чтобы переключить их внимание с мотылька на другое, спросил Чесио, привстал с уже неприятно холодного камня и протянул руку своему другу, чтобы тот поднялся. Когда они оба отряхивались от сухих травинок, он заговорил:       — Ну, Джованни — в честь отца, а Джонни я приобрёл, когда матери было неудобно звать нас. Она сказала: ты больше Джонни, чем Джованни, конечно. И ребятам так легче было. Так и пошло… — он пожал плечами. — А я сам не определился, которое мне нравится больше. Хэй, цветочный мальчик, нам бы уже пора расходиться. Лично меня и так отругают за то, что не донёс чернику вовремя. А тебе ещё сквозь живые дубы добираться, а вдруг они слегка раньше оживут, м? — Джонни толкнул его в бок, а Чесио ойкнул от неожиданности.       — Нет, только когда солнце уходит, они оживают… Но ты прав, надо идти, — Чесио ощутил неподдельную тоску, уже представлял, в какую липкую серо-бурую массу растянуться три дня до встречи с Джованни. — Хотя, знаешь, мне так не хочется, я бы вечно…       — Ну-ну, Чесио, — Джонни аккуратно приложил палец к его губам, — не говори такие глупости. Ты же большой мальчик и прекрасно понимаешь, что одним нам в лесу не выжить и не остаться здесь навечно. Ты хоть и цветочный мальчик, но цветок не лесной, а слишком красивый для этого леса, а цветам нужен толковый уход. Давай переберёмся на ту сторону.       Чесио податливо кивал, а на губах до конца дня оставалось холодное, с привкусом земли и травы прикосновение пальцев. Грусть не ушла, но аккуратно легла куда-то вглубь его души неровным и сухим осадком. Ему вдруг стало тревожно: а что, если Джованни не придёт в следующий раз? Может быть, он ради вежливости такой, а после этого с радостью забудет про встречу? Чесио и не думал, что так уступчив панике, но сейчас какие-то разрывы и надрезы кромсали что-то внутри него. Они остановились рядом с вереском, который Чесио благополучно поломал, и Джованни говорил, что теперь он пойдёт обратно и, к сожалению, не может проводить его дальше, потому что, скорее всего, запутается, ведь дальше не было дорожки. Чесио кивал, старался улыбаться, а потом, когда уже было время разворачиваться и идти восвояси, он судорожно схватил холодную ладонь в свои две и торопливо, беспокойно заговорил:       — Послушай, Джованни, а ты… ты придёшь, правда? В следующий раз? Ведь надо… ещё столько рассказать… и тебе — мне. И мне — тебе. Какие именно рассветы мне нравятся, почему ты любишь дождь, где видел волну, и отчего я ненавижу рисовать растения… много-много всего ведь, поверь! — мальчик чувствовал, что руки предательски задрожали, а взгляд просто не мог встретиться с этими спокойными, тёмно-медовыми глазами. — И… я просто впервые так рад, а мы ведь даже ещё не лазали по деревьям. Да и ты… вроде бы, принц, вроде бы, ворон, а всё равно согласился со мной поболтать… — понимая, что нёс чушь, Чесио зажмурил глаза сильно-сильно, потом распахнул их и бесстрашно поднял голову. — Ну, а ведь принцы-вороны… они… избирательны, что ли…       В ответ ему послышался лёгкий, совсем добрый смешок, а взгляд на секунду зажегся осколком солнца, а потом, правда, вновь стал холодным. Вторая прохладная ладонь накрыла его руки, сцепленные на первой, и Чесио почему-то подумал, что уже знал значение слово «совершенный» — нечто подобное через кожу уже проникало внутрь него. Нечто совершенное от Джованни.       — Конечно, приду! Что ты совсем как девчонка размягчился? Я уже сказал, что ты мне определённо нравишься, хотя, конечно, это всё так сумбурно. Но я приду. Потому что твои рассказы — это ведь просто маленькие прекрасные истории. И ничего подобного я не видел в своей деревне, никого, подобного тебе, не встречал там. Ты самый настоящий житель этих лесов, такой наивный и весёлый. Даже одно наказание можно пережить ради задержки здесь… — проговорил, почему-то быстро замолк, откашлялся, отпустил руки и быстро потрепал его по голове.       — Короче, до встречи, ладно? Через три дня, в то же время. И здесь.       — Да… спасибо… ты… — Чесио не нашёл, что сказать, а только развернулся и быстро-быстро побежал, чтобы не показаться нежной девчонкой Джованни — только они, ей-богу, могли так расчувствоваться от простых слов и не находить в итоге, что ответить. Но, остановившись на склоне, Чесио развернулся и увидел, что Джонни пошёл обратно к реке; момент, и тот развернулся, словно каким-то неведомым образом узнал, что на него смотрели. Чесио не было видно оттуда, но ему казалось, что Джованни улыбался. Они помахали друг другу и пошли каждый в свою сторону. И Чесио непременно, слишком сильно казалось, что своему новому другу он оставил далеко не обычный изумрудно-красный лист… нечто большее, никак не умещающееся в рамки его сознания. И это было по-своему чудесно.       Чесио бежал настолько быстро, насколько мог, чтобы слегка поуспокоить свою разгоревшуюся душу — мать, вероятно, удивится, увидев его в таком возбуждённом состоянии. Но если она докапываться не станет, это сделает Мирэлла, а вот уж кому точно Чесио не хотел рассказывать о своём новом друге. Джованни хотелось спрятать ото всех и никогда никому не говорить о нём, хотя желание выплеснуть эмоции было велико. Именно поэтому Чесио изматывал себя, бежал слишком стремительно, стараясь обесцветить эмоции, но если б он знал, что в его случае это занятие — провальное. К сожалению или к счастью… На ходу он вслух стал придумывать себе историю для Мирэллы, если она вечером шёпотом спросит, где он шатался весь день. Прогулка по пустырю рядом с забором — идеальный вариант, это было в его стиле. Наплетёт сестре небылиц про увиденных больших фиолетовых змей в его рост и толщиной в его тело, и она тут же отстанет от него, сглотнув комок страха — она верила всем страшным вещам.       Мальчик уже почти подбегал к деревне; над головой послышался протяжный крик: там, купаясь в лазурных волнах и отогреваясь солнцем для ночной охоты, кружили буро-чёрные орлы. Это значило, что через час должна прийти Кармэла, поэтому следовало поторопиться. Лес впитал в себя солнце и теперь отдавал рыжим маревом вокруг; ноги утопали в тёплой листве-земле, а ветки перестали быть злыми и больше не царапали лицо. Воздух наполнился сладким запахом ягод, древесным — от остывающих деревьев и орешников, а горьковатым — от полыни. Чесио ощутил, что голова пошла кругом: сегодняшние воспоминания, присыпанные сладкой пудрой-запахами, составляли часть какого-то карамельного, чрезмерно приторного напитка, которым мальчик, казалось, напитал каждую клетку своего организма. Главное было — не продать рецепт такого одурманивающего зелья кому-нибудь другому, а иначе, как водится, эффект пропадёт.       Разогнавшись, Чесио ловко перепрыгнул забор, оглянулся вокруг и побежал привычным путём назад: роща, пустырь, сады, потом тихо пробираться рядом с ограждением вокруг рынка, дальше по дворам и, наконец, вот оно, любимое здание, юркнув во двор которого мальчик мог поздравить себя с успешно достигнутой целью. Ребятишки его приход не слишком-то заметили, а обратили внимание только, когда он попытался покорить вершину тополя, но почти упал, вовремя зацепившись за тонкую ветку бугенвиллии и запорошив землю под ним бледно-розовым снегом. Когда он спустился, новости дошли до Марты, и та немного пожурила его: «Весь день был тихим, ни одной неприятности, связанной с тобой, и вот под вечер разбушевался. Как будто сглазили тебя». Чесио не нравилось слово «сглазить» — оно прямо-таки скрипело на зубах, и он обиженно пошёл ловить бабочек и донимать Карло до прихода матери.       Дома Кармэла спросила у него, откуда такие длинные царапины по лицу; Чесио отвечал, что это он упал на бугенвиллию, ничего особенного. Погладив его по щеке, мать сказала, что у него сегодня необыкновенно вдохновенный вид. «Глаза даже будто светятся!». Мальчик отделался объяснением, что сегодня ему удалось сделать почти хорошую сову и он был доволен собой. После ужина Мирэлла забралась к нему в комнату, шмыгнула носом и хотела было спросить, где он пропадал, как Чесио её опередил и поинтересовался насчёт сегодняшнего турнира. «Нет, Элма, этакая ведьма, выиграла… Бантиков сделала меньше, но всё равно вышло слишком безвкусно». Мирэлла, видно было, плакала: глаза её потухли, приобрели серый оттенок. Чесио подбодрил её, достал из кармана целый апельсин и даже почистил его для неё, что уж было вершиной проявления заботы. Добавив, что её кукла была прекрасна, он вскользь упомянул про своё вымышленное приключение и после только поддакивал Мирэлле насчёт недостатков Элмы и возможного пристрастия Марты к этим чёртовым бантикам и к её безвкусице — вообще. Потом разошлись, и, сомкнув вокруг себя тёмный небосвод, Чесио, чувствуя совершенно глупую улыбку на своих губах, вспомнил, как они с Джованни барахтались в реке, как разговаривали о серьёзной ерунде, как он шёл сквозь лес и ощущал, что в душе сквозила свобода. Это было запредельно, невероятно и уж точно не в этой жизни; Чесио слышал своё прерывистое дыхание и смеялся, а потом переворачивался на другой бок и вновь вспоминал, как же хорошо было там, вне этих деревянных стен. Их вообще хотелось поджечь, чтобы выпустить всех бедных заточённых жителей на волю. Чесио думал, что немного подрастёт и точно сделает это…       Когда он типично открыл перед сном окно, ожидая увидеть жёлто-синюю стрекозу, в комнату неожиданно впорхнул… мотылёк с большими красными крыльями в коричневую крапинку, которого он ожидал вчера. Беспокойно пролетев под потолком, он неожиданно закружил над Чесио и приземлился ровно ему на грудь, слегка слева от центра. Пару секунд мальчик, не двигаясь и не дыша, с восторгом смотрел на него, потом ощутил колкое тепло где-то в районе сердца и поднял взгляд на густо-жёлтый закат. Ему казалось, от этого должно что-то проясниться, но ничего не прояснилось. Тогда он вновь опустил глаза, но мотылька уже не было; Чесио думал, что он не мог так незаметно улететь… тогда что, растворился внутри него? И стал тем самым острым тёплым ощущением? Мальчик охотно поверил в это, изумился, подумал, что обязательно расскажет Джованни, что он теперь — не иначе как избранный, повелитель большой и прекрасной армии мотыльков, а если пожелает, то сам раскроет красивые крылья за своей спиной, но делать этого, конечно, просто так не будет, только в исключительных случаях.       Наконец, после того, как мать пожелала ему хорошо выспаться, Чесио провалился в свой фантастический сонный мирок, где был уже не один, а с Джованни, и они там управляли всеми бабочками вокруг и создавали феерические картинки из разноцветных насекомых, манерно двигая руками в такт какой-то задорной песенке. И это было более чем идеально.