Часть 1
26 сентября 2016 г., 16:04
Here as I sit At this empty café thinking of you I remember All those moments lost in wonder That weʼll never find again Though the world is my oyster Itʼs only as hell full of memories (Dave Gahan cover Roxy Music) Пока я сижу здесь В этом пустом кафе, думая о тебе Я вспоминаю Все те мгновения, потерянные в изумлении, Их мы никогда уже не вернем Хотя я и хозяин собственной судьбы Она всего лишь оболочка, исполненная воспоминаний
Дверь, ведущая в маленький трактир, по цвету сливается со стеной и не манит посетителей яркой вывеской, рекламными надписями. Снова и снова возвращаюсь сюда. А сегодня, верно, праздник. Вход в заведение украшен венком белых лилий. Смеюсь про себя: «Рождество или похороны»? В зале почти никого: только бармен, тщательно протирающий залапанные бокалы, да одинокая, завернутая в бесформенную одежду фигура за стойкой. Буднично звенят две серебряные монеты, и передо мной появляется порция огневиски. Оглядываюсь по сторонам в поисках собеседника. У Драко Малфоя ублюдочное настроение философа, а вокруг никого, исчез даже халдей. Темная фигура посетителя, расположившаяся слева от меня, продолжает дремать над початой бутылкой дешевого рома. И вот дверь за моей спиной, скрипнув, отворяется. Оглядываюсь в надежде увидеть кого-то знакомого, но сквозняк подтолкнул в спину лишь двух странствующих нищих. В верной надежде выпросить у подвыпивших посетителей бара немного мелочи, они вошли. Бродяжничают эти люди недавно, судя по еще вполне приличной одежде и отсутствию запаха. Они еще не растеряли и человеческого достоинства настолько, чтобы просто идти, протянув ладонь, молча выражая презрение к жизни. Двое: мужчина и девочка лет девяти. Подойдя ближе, бродяга из-за спины достает гитару, и, опустившись возле меня на колени, начинает перебирать пальцами струны. Я брезгую и пытаюсь немного отстраниться, но девочка, приблизившаяся вплотную ко мне, становится живым препятствием. Тоненький голосок ребенка выводит в тишине помещения резкое кружево песни, раздражающе — точно попадая в каждую ноту. Она талантлива и даже больше, весьма одарена, а я с удивлением разглядываю ее. Рыжевато-бурые спутанные паутины волос падают на прозрачную июльскую зелень. Ее глаза так же пронзительно чисты, как и голос, выводящий незатейливую песенку на чужом языке. Девочка протягивает руку, сложенную лодочкой, и я могу рассмотреть ее длинные худые пальцы с черными полумесяцами обломленных ногтей. Кладу на ладошку новенькую золотую монету, и рука, словно музыкальная шкатулка, захлопывается, обрывая мелодию на середине. Из-за моей спины доносятся громкие хлопки. Странный посетитель, проснувшись, аплодировал «артистам». Затем послышались его торопливые шаги, и перед бродягами просыпался целый дождь из монет. Пока они занялись делом, ползая и собирая деньги, я оглянулся. Чародей, лица которого не было видно за просторным капюшоном мантии, присел на стул рядом со мной. — Вот и встретились, Драко, вот и славно… давно я хочу заговорить с тобой… да все недосуг тебе. Приходишь на час, напьешься за это время, как свинья, и уходишь. — Кто ты? — Об этом после, — слышится из темного капюшона, и как ни стараюсь разглядеть — только темное пятно вместо лица, — сначала давай присядем и послушаем этих людей. Мне всегда интересны те, кто приходит ко мне издалека. — К тебе? — удивляюсь я, — это твои гости? Капюшон согласно покачивается. И оттуда до меня доносится ледяное дыхание. Оно ложится на кожу чем-то подозрительно знакомым, но я не могу понять что это, как ни стараюсь.***
— Мальчик мой, Драко, — шуршит еле слышно голос Волан-де-Морта, и это хороший ход, чтобы привлечь к себе всеобщее внимание. Говорить тихо, чтобы заткнулись все. В рядах людей, плотно обступивших его, воцаряется молчание. Все внимание устремлено на Темного волшебника, сразившего Поттера. В глазах защитников Хогвартса, среди которых я все еще стою, яркие угли ненависти, злости и желания идти до конца. И мало кто понимает, что конец этот уже пришел. Я еще раз осторожно пробегаюсь взглядом по головам, разыскивая в толпе Ее. Но не вижу. Взгляд лишь беспомощно цепляется за странную девицу с Когтеврана, имени которой я все никак не могу запомнить. Она смотрит на лесничего Хагрида, держащего покоящегося Поттера на руках. Они очнулись первыми и скорбят, не понимая, что вскоре могут отправиться вслед за Золотым Мальчиком. Если посмеют ослушаться нового хозяина. А Волан-де-Морт все еще ждет, вздернув подбородок, брезгливо осматривает толпу. Шагаю к нему, склонив голову, но это не поклон. Разве я мог подумать когда-либо, что идти станет так тяжело? Это намного сложнее, чем первые в жизни шаги, ведь все еще не разыскав Ее взглядом, чувствую ненависть этой девушки. Больше всего теперь хочется просто упасть вниз лицом и никогда уже не вставать с холодного пола Большого зала, заваленного камнями и мусором, упокоившего десятки волшебников. Стараюсь не смотреть на тела, застывшие в самых неестественных позах. Еще несколько шагов по направлению к Лорду. Последние. Самые-самые тяжелые. И он смотрит. В его глазах напряжение ибо то, что я иду означает полное подчинение новому Мировому Порядку, во главе которого будет стоять он. А я могу переставлять ноги только потому, что за спиной Волан-де-Морта вижу свою мать. Она не может протянуть мне руку помощи, но взгляд ее преисполнен болью и любовью. Отец смотрит на меня, и искра надежды где-то там, на самом дне. Я не могу подвести Малфоев. Очередной раз. Последний раз. Лорд обнимает меня, и я чувствую омерзительный запах змеиной кожи, исходящий от него. Меня вот-вот стошнит. По счастью, этот жест, как и все в Волан-де-Морте, напоказ, и Лорд тут же отталкивает меня. Теперь я на «своем» месте, среди людей, восставших против Хогвартса, светлого прошлого и, по сути, против моей жизни. Жаль, что осознание приходит так поздно. Осторожными, шустрыми ящерицами пальцы матери сплетаются с моими, и я смотрю на нее в надежде на утешение. Но холодные ураны ее глаз устремлены на Лорда. Внимательно, зорко следят они, чтобы он не заметил, как… между наших ладоней оказывается палочка. Я пока не могу понять, что она хочет и зачем, но беглого взгляда, брошенного на волшебную палочку, хватает, чтобы я узнал ее — коротенькая, из остролиста. Она принадлежала Гарри Поттеру при жизни. И я перестаю понимать… совсем… но моя рука наготове и не дрогнет, потому что в этот самый миг я вижу Ее. Взгляд Гермионы Грейнджер прикован к безжизненному телу Поттера, и кажется, никакая сила на свете не способна оторвать его. Тоненькую кисть девушки сжимает теперь рыжий Уизли, и у самого глаза блестят болезненно, дико. Для них мир прекратил свое существование, когда Гарри объявили мертвым. Но Волан-де-Морт продолжает ждать: — Ну, — теряет терпение он, — кто у нас следующий? Тот, кто сейчас же придет в наши ряды, получит от меня милость, и я не трону его. Подарю жизнь. Тишина. Я вижу Невилла Лонгботома, ковыляющего к Лорду. Вовремя, ведь тот уже начал терять терпение. Говорит. Говорит. Говорит. Будто гневная речь мальчишки может что-то изменить. Словно Волан-де-Морт сейчас, услышав, как его ненавидит эта стайка идиотов, заплачет и убежит прочь. И Лорд смеется, оскалив неровные ряды зубов. В каждом раскате безумного хохота презрение, справедливое признание ничтожности окружающего мира. От его смеха по коже бегут мурашки. А Лонгботтом продолжает монолог. Невилл бредит, он лишился рассудка, раз признает смерть Поттера логичной. Юноша презирает Волан-де-Морта и будет кричать ему об этом до последнего кровавого плевка. Лорд замирает с палочкой на изготовку, чтобы метнуть в Невилла показательную Аваду, когда простак Лонгботтом вдруг говорит: — И ничего еще не кончено! В руках сверкает сталь меча. Возглас удивления проносится в толпе Упивающихся Смертью. И дальше туман. А ноги уже несут меня туда, к подскочившему на ноги Поттеру. Спотыкаясь, я только и могу, что из последних сил прокричать: — Поттер, вот, возьми! Палочка! — и между нами, как символ вечного примирения, ветка остролиста, начиненная пером феникса. Как жаль — это последнее, что я вижу перед зеленой вспышкой… Просто глупую палочку, а не прощальный взгляд Гермионы… хотя. Вряд ли она вообще заметила, как в меня попало непростительное заклинание, пущенное рукой…впрочем, это уже не важно… Мелкие камни вспарывают кожу ладоней, я вижу собственную кровь на их острых краях. Голоса, что пока еще слышны, постепенно становятся тихими и далекими, будто кто-то отгородил маленький кусочек мира толстой стеклянной стеной. И это хорошо, сознание на несколько секунд становится чрезвычайно ярким. Вижу взгляд матери: немое одобрение. Отпустила, смирилась, приняла. Сегодня Драко стал для нее по-настоящему взрослым. Мужчиной, которым она будет гордиться всегда. И помнить. Счастье. Теперь я вижу Грейнджер. Веки наливаются усталостью, и я хочу, хоть на миг еще, удержать ее удивленный, смятенный взгляд, но… все… устал… Нервным мотыльком она выбирается из паутины рук Уизли и с криком бросается ко мне. Ее совершенные колени у моего лица, и лес каштановых волос почти скрывает новое заклинание, что освещает маленькую девичью фигурку, на этот раз вспышка красного цвета. Она что-то кричит мне, цепляется пальцами за одежду… а я… не чувствую.***
Вечер проносится в тумане, сигаретном дыму и несвязных разговорах. Чем дальше — тем хуже. Все посетители бара: бродяги, парень в капюшоне и я, собрались за одним столом, будто боясь одиночества. И текут и льются фразы. Сквозь грязные окна проникает алый закатный свет, над нашим столом зажигается лампа. В ее скудном свете нервно вздрагивают тени на стенах, и все отчетливее ощущается одиночество. Нищие заказали еду и жадно ее поглощают. Девочка возит хлебом по тарелке, чтобы промокнуть остатки сливочного соуса. Делаю ей замечание, на что она, скорчив недовольную мину, парирует: — Вас никто сюда не приглашал, если не нравится — уходите. —Ты же будущая леди, — возражаю я мягко. — Леди выебли медведи, — матерится в ответ кроха, обнажая в гадливой улыбке кривые зубы. Сделав вид, что не расслышал последней фразы, я протягиваю ей салфетку и делаю новую попытку: — Скажи мне, принцесса, какую последнюю книгу ты прочитала? — А зачем тебе знать? — хмурится девчонка, — много будешь знать… — Будешь, как Гермиона Грейнджер, — тихо перебиваю я. —А кто такая Гермивона Грейнджер? — коверкает она незнакомое имя. — Да так, вспомнилось, — смущаюсь я, — училась со мной в школе одна девочка, самая умная за всю историю этого учебного заведения. Так вот она много книг прочла. —И что? Как книги помогли этой Грейнджер в жизни? — Она смогла победить очень опасного волшебника. Наверное, величайшего за все время, если этот термин можно применить к Темным силам. — В книгах написано, как побеждать черных магов? — не сдается бродяжка, — врешь все! — Я не об этом, — ведясь на провокацию, вступаю в спор, — но они сделали Гермиону той, кем она стала. — Да прочла я уже все, что надо, — начинает терять терпение, — две основополагающие книги: букварь и Библию. Поверь, большего мне не надо, — и повернувшись к своему спутнику, девочка что-то раздраженно сказала ему не на английском. Тот усмехнулся, разгладил бороду и отхлебнул из кружки холодного пива. Чародей в капюшоне, молча, наблюдал эту сцену. Сказать по существу, его присутствие немного смущало меня. Странный тип. Но додумать мысль у меня не получилось, заскрипела входная дверь, впустив нового посетителя. Седенькая, сморщенная старушка, шаркая, входит в бар. По ее внешнему виду понимаю, что на улице ливень. Растрепанные волосы слиплись, на мантию и туфли стекает вода. Бабуля с трудом проходит к барной стойке. Что-то неуловимо знакомое в движениях, жестикуляции узловатых пальцев. Кружка сливочного пива становится на стойку, и сгорбленная спина женщины поворачивается к нам. Я, понимая, что в такой дождь на улицу лучше не соваться, заказываю новую порцию виски.***
Она опускается передо мной на колени, каштановые волосы падают на мое лицо, и это нечаянное касание нежнее кожи материнских рук. По ужасу, отразившемуся в глазах, я понимаю: случилось что-то непоправимое, ведь просто так Грейнджер не напугаешь. Ее тело познало ад пыток, а глаза видели такое, что не каждый взрослый волшебник способен пережить. Они мудрые, печальные. Дорожки от слез на испачканных сажей щеках: — Что случилось?! Грейнджер… Не слышит? Почему она по-прежнему не слышит меня? А только склоняется все ближе и роняет свои слезы на мои щеки. Холодные, горько-соленые, они попадают мне в рот, но я все еще не могу пошевелиться. А Гермиона делает немыслимое: наклонившись низко-низко, так, чтобы слова мог расслышать только я, она шепчет: «Мерлин, Драко, прости. Господи, я не успела. Дракооо! Нет! Нет! Не-е-ет!» И вдруг очередная вспышка. Водоворот кудрей и вскрик — как поверженная птица. Я чувствую. Я снова ощущаю. Ее тело, тяжело опустившееся на меня сверху. — Как глупо, Грейнджер, почему ты плачешь? Невообразимо вообще, что Грейнджер плачет, ведь это абсурд, и она не умеет этого делать. Но опровергая законы природы и стереотипы, огромные капли, сложившись в ручейки, прокладывают себе путь по впалым щекам. — Не нужно, о Мерлин, не стоит плакать, — я тяну девушку вверх, вцепившись в острые плечи, когда от испуга вскакиваю сам… А вокруг… Странно все это… Знакомые фигуры движутся, будто погруженные в кисель, словно время растянулось, подобно падающей капельке меда. И сладкий мед — ее глаза, что смотрят теперь в мои, а я не понимаю, дурак, как не замечал этой красоты раньше. Вру… замечал, но теперь, верно, уже поздно… — Грейнджер, скажи, мы ведь умерли, да? Неуверенно оглядывается и ведет плечами. И тут мне становится по-настоящему страшно… Впервые отличница Гермиона чего-то не знает. Но есть я, и она в моих руках, как возможность ухватиться за какую-то надежду. И отчего-то момент переполняет искренностью настолько, что я говорю ей: — Мы в Большом Зале. Помнишь? Понимаешь? — Что я должна понять? — Должна, кое-что. Всего одну вещь. Один танец. Мне. — Танец, — сказано тихо, одними губами, и я, кивнув ей, кладу руки на тонкую девичью талию, обтянутую почти истлевшим грубым свитером. Истерзанный ветвями деревьев, стиранный осенними дождями этот хлам — самый прекрасный наряд. И талия… Гермиона так худа… что я чувствую все ее острые кости и неровно вздрагивающий живот под большими пальцами. Она все еще не пришла в себя и верно считает меня сумасшедшим, но… я вижу ее пятнадцатилетней девочкой в розовом платье, и поток моих слов уже не остановить. — Знаешь, Грейнджер, тогда… Ты, Крам… Я тогда в первый раз увидел, какая ты красивая. И Мерлин свидетель, больше всего мне тогда хотелось отбросить к чертям все предрассудки и пригласить тебя. Но я промолчал… а позже не раз называл тебя… грязнокровкой… Грейнджер… я. — Не время и не место выяснять отношения, Малфой, — прерывает она поток торопящихся слов, — знаешь, наплевать на то, что было, и нам уже не пятнадцать. Ты можешь пригласить меня на танец. Сейчас. Ведь то же место. Большой зал. Ее тоненькие, невесомые ладошки ложатся на мои плечи, а на щеках алая заря румянца. — Жаль, что музыки нет, — говорю я, — только вспышки Авад? Смертельные заклятья. — А ты кружи меня сильнее, Малфой. Этот танец сейчас нужен нам обоим, просто для того, чтобы не видеть… как они уходят друг за другом… И я начинаю этот дикий вальс и веду ее, отворачивая от искаженных лиц сражающихся. Все быстрее и быстрее, а музыка — только сбившееся дыхание. Стоп… Она вдыхает, но я не слышу себя… И я прижимаюсь щекой к ее щеке. Рукой беру ее ладонь. Горячая, как свежий хлеб и пахнет так же приятно. — О, Грейнджер. — Что? — Ты… просто ты… я… И тут я задеваю чье-то плечо. Неуклюжий Фред Уизли ведет в танце какую-то девочку с Гриффиндора. И тут я замечаю странную вещь. Лежавшие недавно, поднимаются на ноги и так же, как и мы с Гермионой, начинают танцевать. Вот профессор Люпин обнимает смешную девицу с фиолетовыми волосами… — Грейнджер, что это? -и снова нет ответа, но она кладет свою голову на мое плечо. Прячась в складках мантии. И это лучший момент. То ради чего стоило жить. — Малфой, раз сегодня у нас ночь откровений, я тоже должна кое в чем тебе признаться. — Надеюсь, не в том, что я мерзкий хорек, — пытаюсь пошутить, пропуская ее теплые кудри между пальцев. Так просто… — Нет, — смущается она, — я хочу сказать о другом. Ведь все наоборот. В тот самый вечер, в Рождественский бал, это я смотрела на тебя, и мне хотелось выть от безысходности. Ибо я понимала — никогда нам не танцевать вместе. И тогда я останавливаю эту карусель посреди красно-зеленых вспышек. Гермиона стоит совсем близко, так, как никогда раньше и я… Ее губы… мои губы… На вкус очень сладко, желанно. Вкусно. Гораздо лучше лакричных леденцов, свежее мятной пасты. Немного прохладно, ибо не ожидав, она отпрянула, но всего лишь на миг. Моя ладонь, поддерживая ее подбородок, снова приближает девичье лицо к моему. Новая попытка — она не отвечает, и это подобно тому, как разбивается волна о скалы. Тесно сжаты зубы. — О, Гермиона, — я в первый раз называю ее по имени, — знаю что ты пожалеешь, но, прошу тебя, ответь… ответь… и … Она чуть размыкает алые лепестки своих губ. Как же восхитительно они вздрагивают, когда она впускает мой язык. Мне стыдно, я никогда не делал этого раньше… Наверное и не умею, потому что она продолжает вздрагивать и смотреть на меня широко распахнутыми карими озерами глаз. Еще чуть-чуть, и поцелуй, словно сахар, тает на губах. Я отстраняюсь с выдохом: «Спасибо, теперь не страшно». — Что не страшно? — и в глазах ее непонимание, граничащее с ужасом. — Теперь действительно не страшно умереть. И тело становится настолько легким, что выскальзывает из пытающихся задержать пальцев. И она кричит что-то вдогонку, и я кричу: «Я люблю тебя, Гермиона Грейнджер». Со мною рядом Люпин. Он кладет свою узкую ладонь на мое плечо и говорит тихо: «Хорошо, что ты смог ей об этом сказать, Драко».***
Старушка заказывает порцию сливочного пива и коричную булочку. Расплатившись, она занимает самый дальний столик у окна. И что-то странное в ней — так хочется рассмотреть поближе ее лицо… но треклятая лампа над нашим столом едва рассеивает мрак. Тем не менее, я встаю и делаю решительный шаг. Вдруг, чья-то ледяная рука пленяет запястье. В изумлении роняю взгляд и вижу: тот самый, доселе дремавший посетитель в черном балахоне, держит меня. В темном капюшоне, развернувшемся ко мне не различить его черт, но глаза сверкают пугающе, ярко! Мы молчим, и в этой паузе я рассматриваю руку. Тощие персты обтянуты желтовато-синей кожей — точно мертвец, восставший из гроба, и так же холодны его пальцы. — Что? — прорезается фальшивой нотой мой собственный голос и звенит где-то под потолком. — Не ходи к ней. Не нужно. — Да кто ты такой, чтобы давать тут советы? — я силой пытаюсь выдернуть руку, но лишь сильнее стискивает пальцы этот странный незнакомец. И жест будит уснувшую во мне ярость, — что ты себе позволяешь, дерьмо?! — Ты просто пьян, Малфой, — спокойно шелестит голос, — сядь, не ходи к ней. И он отпускает меня, решив очевидно, что я послушаюсь. Но в тот же миг я бегу к столу старушки. Несколько широких прыжков, и вот я уже силюсь перевести дух, опираясь о тяжелую столешницу. А она… поднимает взгляд. — Драко Малфой?! — я, наверное, научился языку глухонемых, ибо имя мое повторяют ее трясущиеся руки, ресницы, все тело чуть подается вперед. —Гермиона Грейнджер?! И черные вороны отчаяния и боли покидают разорвавшуюся грудь. —Гер—ми---о----на!!! Она поднимается со стула, задевая подолом кружку с пивом, пенная волна окатывает ее мантию, но она не видит, взгляд прикован к моему лицу, и я невольно касаюсь собственного подбородка. — Как? — шепчет она, — как это возможно, Драко?! И я вижу нас, отразившихся в оконном стекле. Ей лет семьдесят или около того. Мне восемнадцать. Ее кожа исписана письменами морщин — летописью долгой жизни. По впалым щекам текут слезы. Мы оба начинаем что-то понимать… — Мерлин, Гермиона? … И мы молчим какое-то время, не веря, рассматривая друг друга. И она приходит в себя, как всегда обгоняя меня на шаг. — После битвы за Хогвартс меня лечили в госпитале несколько месяцев. Ранение тяжелое, но не смертельное, а жаль… Ведь знаешь, перед тем как проснуться в подушках больничной койки, я видела странный сон. Будто я в большом зале Хогвартса танцевала с… с тобой, Драко. — Это не было сном, — предательски дрожит голос, — и танец был, и… поцелуй. — Битва окончилась шестьдесят пять лет назад, — грустно качает головой она, — ты погиб в ту ночь, сраженный случайным заклинанием, а теперь, — озирается по сторонам, — и моя жизнь кончена. — Не говори так, Гермиона, прошу, — но встречаю лишь горькую ухмылку. — К сожалению, я понимаю, о чем говорю… Знаешь, Драко, я много раз пыталась себе представить, как это будет. Когда я умру. Куда я попаду? Что за место там, за границей жизни? И виделось мне это совсем по-другому. Магглы верят в Бога, Драко, это что-то вроде всемогущего волшебника, гораздо более мощного, чем мы, чародеи, можем себе представить. Еще люди думают, что умирая, они попадают в такое место, где нет больше болезней, страданий и несправедливости, где все молоды и счастливы. И это место называется раем. — Но откуда ты знаешь, почему ты думаешь, что умерла? Что здесь место, куда приходят умершие? — Потому что, милый Драко, я уже месяц лежала госпитале, и никто не брался меня лечить. Говорили, что я безнадежна. Я помню, что засыпала, и даже привиделся какой-то сон, но…очнулась я посреди улицы, в страшный дождь… увидела дверь… и зашла сюда. За спиной слышу голос. Кто-то из мужчин-посетителей попросил счет. Минуту-другую спустя слышу их голоса за спиной. Я не в силах оторвать взгляда от Гермиониного лица, чувствую как меня тянут за руку. Нехотя оборачиваюсь: девочка-бродяжка, держа за рукав, ловит мой взгляд: — Ну, теперь нам пора, — в голосе крохи исчезла грубость, и во взгляде появилось что-то светлое. — Куда пора? — не понимаю я и стараюсь отнять руку. — Пора уходить отсюда. — Я что, должен пойти с тобой? — Не совсем, — улыбается девочка, и я вижу, как кожа ее становится прозрачной, — это я всегда иду за тобой, потому что я… — Она твоя душа, — за девочку договаривает Грейнджер. Я не могу оторвать от нее взгляда, когда ведомый рукой бродяжки вынужден идти. Дверь трактира вновь открывается, и в темное помещение врывается сноп солнечных лучей. Мне сложно поверить, но вековой дождь закончился. Лучи озаряют фигуру Гермионы, ее лицо, чтобы болезненно-ярко впечатать ее образ в подкорку. И я вновь не верю глазам: ее сгорбленная фигура распрямляется, и одна за другой разглаживаются морщины. Темная мантия, скрывающая деформировавшееся тело, розовыми складками спускается к ногам, и я вижу ее пятнадцатилетней девочкой, которую так хочется пригласить на танец.
